от старых батарей и шоколадным печеньем. За стеной секретарша выключала принтер. В коридоре приглушённо звякали ключи.— Ты сегодня побледнела, — сказала Камилла.— Свет такой.— Элеонора.— Камилла.Они посмотрели друг на друга.Такие взгляды у них были с тех времён, когда агентство ещё не имело вывески, зато имело долги, холодный офис и одного клиента, который хотел жену «желательно с квартирой и без кошек». Камилла тогда сказала, что бизнес не взлетит. Элеонора ответила, что он не взлетит только в том случае, если они обе умрут от глупости клиентов раньше, чем заработают на аренду.Бизнес взлетел.Глупость клиентов оказалась неисчерпаемым топливом.— Ты обещала врачу обследование, — сказала Камилла.— Я много кому много чего обещала. Например, себе — не работать с мужчинами, которые говорят “женщина должна”. Видишь? Не всё получается.— Это не шутка.— Для меня почти всё шутка. Иначе слишком страшно.Камилла замолчала.Вот за это Элеонора её и любила: Камилла умела слышать то, что пряталось под словами. Не лезла с жалостью. Не хватала за руки. Не говорила «бедная моя». Просто сидела рядом, злилась, молчала и оставалась.— Я не хочу, чтобы ты умерла от упрямства, — сказала она наконец.— Это будет красиво звучать в некрологе.— Я серьёзно.— Я тоже. “Элеонора Вальмон. Умерла от упрямства, кофе и чужих брачных перспектив”.Камилла закрыла лицо рукой.— Ты невозможна.— Зато не скучна.— Это не достоинство, если кардиолог седеть начал.Элеонора взяла чашку, поморщилась от вкуса и поставила обратно.— Камилла, я знаю. Правда знаю. Я слышу его. Каждый день. Иногда ночью. Иногда в лифте. Иногда когда смеюсь. Оно напоминает мне: “милая, у тебя аренда тела не бессрочная”. И что мне делать? Лечь, смотреть в потолок и беречь себя до идеальной, стерильной, унылой смерти?— Жить осторожнее.— Я живу достаточно осторожно для женщины, которая с детства слышит, что ей нельзя волноваться, нельзя переутомляться, нельзя злиться, нельзя слишком радоваться, нельзя слишком много кофе, нельзя слишком быстро ходить, нельзя слишком громко смеяться. Знаешь, что самое смешное? Все эти нельзя почему-то не делают жизнь длиннее. Они только делают её серее.Камилла смотрела на неё с болью, которую пыталась прятать за раздражением.— Я не прошу тебя стать серой.— А я не стану.Элеонора улыбнулась.— Серый мне не идёт.Поздно вечером она осталась в агентстве одна.Париж за окнами темнел, превращаясь в россыпь золотых пятен на мокром стекле. В кабинетах пахло бумагой, кофе, духами клиентов, воском от маленькой свечи