Шпили игловидных башен продавливают брюхо рыхлой пелены смога, отчего весь Ново-Николаевск становится похожим на один огромный подпол. Визуальная иллюзия словно намекает, что здесь — лишь подвал, а настоящая жизнь выше, где нет сумрака, и светит беззаботное солнце.

На западе Посада тесно от дымных столбов, почти вертикально поднимающихся к небесному куполу. Это очень страшно — видеть родной город в дымах пожаров. Вдали воют сирены, над зданиями то и дело проносятся вертолёты пожарных и полицейских служб.

Однако внизу — на улицах, жизнь продолжается в обыденном, может быть, чуть сбитом с привычного ритме. Люди спешат на работу, ходит общественный транспорт, магазины бойко торгуют. Будто не происходит ничего ужасного. Будто совсем рядом, в соседней слободе за самодельной стеной банды бритоголовых не чинят расправу над теми, кого посчитали нежеланными гостями. Бель задумывается, что на осознание дурного этих людей может подтолкнуть лишь яркий ядерный гриб…

— Вы ведь не федералы, так? — спрашивает он, ёжась от холода.

— С чего ты решил? — вопросом на вопрос отвечает Макс.

На его лице вежливая улыбка, в глазах — любопытство.

— Наверное, с того, — пожимает плечами Алекс, поймав себя на равнодушии к собственной судьбе, — что «кофейники» просто перестреляли бы скинов в ангаре. А вы использовали против Жнецов нелетальное оружие.

— Наблюдательно, — признаёт Максим. — Но ты не думал, что, возможно, мы не хотели зацепить тебя? Или, скажем, я — принципиальный гуманист, не желающий лишней крови?

— А ты гуманист? — замыкается в себе Бельмондо.

— Тебе виднее.

Макс тянет из пачки ещё одну сигарету. Прикуривает. Смотрит за край недостроя с тоской и откровенной жалостью. Молчит почти минуту, и вдруг говорит парню, будто продолжая прерванный чуть ранее разговор:

— Никто не мог знать истинной мощи этно-националистов. А она росла. Много месяцев. За которые кто-то вооружил стаю, обучил, натаскал и выдал задачи.

Алекс вспоминает, каким растерянным и напуганным сделало его известие о начавшихся беспорядках. Как суета и первый бриз нарастающей паники сбили с толку настолько, что заставили совершить возмутительный поступок, до сих пор вспоминаемый со стыдом — он заговорил с прохожим, с абсолютно незнакомым продавцом, прямо посреди улицы. И не через инфоспатиум, а напрямую, нарушая все мыслимые нормы приличия…

— Всё это неспроста? — спрашивает он, не надеясь на честный ответ. — Стена, бунт, гибель Дубинина?

— Гибель Дубинина? — Глаза Макса снова светлеют, становясь почти голубыми. — Это ты мне скажи, феромим…