Все эти крохотные государства не представляют для меня опасности. Проблема состоит даже не в их наличии, а скорее в их независимом положении. Великое царство, на роль которого я претендую, не может мириться на своих границах с независимостью каких-то карликов, тем более на небольшом пятачке Малой Азии. Это умаляет авторитет большого царства: ведь любой, глядя на эту картину, подумает — если эти ничтожные царьки оказались не по зубам самонадеянному Гераклу, то, значит, не так уж он и силен. Я-то смогу…!

Мне не надо, чтобы кто-то постоянно испытывал меня на прочность, пробуя, сможет он или нет. Это отлично понимает и Эвмен, поэтому не торопится с ответом.

Наконец, он начинает.

— Я так понимаю, что нам сейчас куда важнее официальное признание этими странами подчиненного положения, чем их реальное завоевание?

Подтверждающе киваю, и он продолжает.

— Если надавить жестко, то они точно встанут на дыбы. Тогда, шесть лет назад, на ультиматум Пердикки склониться перед властью македонского царя, Ариарат ответил отказом. Думаю, нравы в Каппадокии и Вифинии вряд ли смягчились за это время, а тяжелая и вязкая война в горах нам сейчас не нужна. Есть большой риск завязнуть там надолго, а у нас и без того хватает проблем.

Эвмен рассуждает здраво, но я все же не могу удержаться от ехидного вопроса.

— Тогда что, предлагаешь оставить все как есть?

Эвмен вдруг хитро улыбнулся.

— Не совсем. Но иногда мягкая сила добивается куда большего, чем жесткий напор.

Мысль мне понятна, но пока я не могу понять ее конкретного применения в данной ситуации.

«У нас нет никаких рычагов давления в этих странах, — пытаюсь самостоятельно раскусить задумку Эвмена. — Мы никак не можем повлиять на решения этих царей, кроме как военным путем. Внезапно появиться с войском под стенами одной из столиц было бы убедительно для всех, но вряд ли такой вариант хоть кто-нибудь назовет мягким».

Наконец, устав ломать голову, спрашиваю Эвмена напрямую.

— Что ты имеешь в виду?

И ответ меня удивляет.

— Пригласи их на свадьбу, — без всякой иронии заявляет Эвмен. И я, не сразу поняв его, переспрашиваю:

— На чью?

— На свою, — отвечает он все с той же улыбкой на губах. — Ты ведь дал согласие Птолемею на брак с его дочерью. Это было в июне, а сейчас октябрь.

Он что-то быстро прикинул в уме.

— По последним данным, посольство выехало из Александрии два месяца назад, а значит, до конца года точно будет в Келене. Подпишем мир с Птолемеем, а на конец весны — начало лета можно уже назначать дату свадьбы и звать гостей.

Напоминание о грядущей свадьбе с неизвестной мне четырнадцатилетней девочкой вызывает у меня негативные эмоции, но делиться ими я не собираюсь даже с Эвменом. Настроение у меня все равно портится, и это прорывается в моем резком тоне.