Но через порог, пошатываясь, переступил не нацист.

— Помоги мне, — выдохнула Николь, которая тащила, обняв за талию, какого-то мужчину. Не медля ни секунды, Элейн подбежала к двери и надежно закрыла ее, а потом подхватила мужчину с другой стороны. Хоть он и был тощим, как скелет, они с Николь находились не в лучшей форме, поэтому даже вдвоем с трудом держали его вертикально.

— Я сам пойду, — вдруг произнес мужчина, и Элейн сразу узнала этот голос, серьезный и властный — это был Марсель.

Из последних сил он выпрямился, сняв тяжесть своего тела с плеч Элейн, и женщины повели его на притихший склад. При их появлении Антуан поднял голову, глаза у него стали огромными, но он мгновенно сориентировался:

— Жан, срочно сюда, неси аптечку.

Элейн подвинула Марселю стул и, когда он осторожно опустился на сиденье, наконец смогла разглядеть его лицо, все покрытое пятнами от ударов — свежими красными, недавними фиолетовыми и уже заживающими желтовато-зелеными. На нижней губе зияла трещина, а волосы, обычно короткие, как щетка, отросли и с одной стороны слиплись от крови.

Как и большинству мужчин, побывавших в Монлюке, ногти ему выдрали, и на их месте краснело сырое мясо.

В эти дни, когда насилие царило повсюду, никто не отшатывался при виде увечий, но Элейн до сих пор ни разу не видела близкого человека после пыток. Но за маской из синяков она по-прежнему могла разглядеть гордую улыбку отца и мужа, который любил свою семью, заботился о коллегах и работал, не покладая рук, чтобы освободить свою страну.

Появился Жан с сумкой на боку и сел рядом с Марселем. Хотя лицо его оставалось спокойным, руки подрагивали, когда он капал на раны Марселя жидкость, которую называл раствором Дакина. Жан не был врачом, но, когда немцы захватили Лион в начале войны, он учился в последнем классе школы и успел пройти курс первой помощи.

— Вернер, — невнятно произнес Марсель, — я ничего не рассказал.

— Мы знаем, — успокоила его Элейн. — И мы все два месяца продолжали выпускать газеты.

Марсель озадаченно нахмурил брови.

— Два месяца?

Элейн мгновенно вспомнила ужасную камеру в Монлюке и запах страха и крови, который пропитал кабинет Вернера. Эта картина часто ей снилась, заставляя просыпаться в холодном поту, и она легко могла представить, как в подобной обстановке можно потерять счет времени.

— Иветта, — имя жены поднялось у Марселя словно из каких-то потаенных глубин.

— Она родила, — уголки губ Николь дрогнули в грустной улыбке. — Девочку назвали Клэр.

По изувеченной щеке Марселя скатилась слеза.

— Сирота, — пробормотал она.