Взрывчатка так не оттягивала Элейн руки, как причудливо изогнутая деталь, прижатая к стенке корзинки. Она напоминала скалку, только тоньше и куда тяжелее. Сверху ее прикрывали несколько жалких, курам на смех, морковок, пучок брюквы и недельная норма хлеба. Вернее, тот хлеб, который Элейн удалось найти и купить, — далеко не всегда его удавалось получить даже по карточкам.

Это была уже четвертая деталь, которую Элейн несла из третьего по счету гаража, где они хранились. Впереди показалась больница «Гран-Бланш», а значит, оставалось немного. Элейн перевесила корзинку на другую руку, стараясь не клониться слишком сильно вбок под грузом своей ноши, опасаясь привлечь внимание, особенно так близко от места назначения.

В противоположном конце улицы возникла Дениз с детской коляской, которая заметно просела посередине. Девушка толкала ее в сторону широко раскинувшегося белого здания с цифрой «35» над входом, и Элейн поспешила вперед, чтобы открыть дверь. Дениз въехала внутрь с ловкостью заправского гонщика, так что колеса коляски протестующее взвизгнули.

— Печатные платы, — пояснила Дениз.

— А где ты взяла коляску? — Элейн захлопнула дверь, и гулкое эхо разнеслось в просторном пустом коридоре.

— Это моя. — От напряжения костяшки на руках Дениз побелели. — Моей дочери.

По всей видимости, на лице Элейн отразилось такое потрясение, что Дениз фыркнула.

— А что тебя удивляет? Думаешь, почему я так рьяно борюсь с оккупацией? Я не хочу, чтобы моя Софи выросла в мире, где туго с едой и еще хуже со свободой, и где вся ее роль сводится к тому, чтобы рожать детей и обхаживать мужа.

— Она живет с тобой? — спросила Элейн прежде, чем успела обдумать свои слова.

— Нет, с моей матерью. — Дениз остановилась перед очередной закрытой дверью, которую Элейн распахнула перед ней.

Сотни вопросов теснились на языке — как давно Дениз не виделась с дочерью, как тяжело переживает разлуку. Но сердце каждой из них было настолько изранено, что они предпочитали не углубляться в личные темы.

— Мой Яков — еврей, — помедлив, продолжила Дениз. — Пьер сделал всем нам новые документы, благодаря которым моя дочь жива и в безопасности. — Ее обычно пронзительный взгляд смягчился от невысказанной благодарности. — И мой муж и дочь — не единственные евреи, которых Пьер спас в эти ужасные времена.

Для скольких же людей Жозеф сделал что-то героическое! Это осознание с новой силой заставило Элейн желать его возвращения. И боль от разлуки снова полоснула ее, как ножом.

Дениз покатила коляску дальше, словно этого разговора и не произошло, но на Элейн он произвел впечатление, которое — она знала — не потускнеет никогда.