У Жана упала челюсть.

— В последний раз такие тяжести я таскала, когда мне вручили мешок с ружьями, — весело сообщила она, изображая, какая неподъемная у нее сумка.

— Кто это? — едва дыша спросил Жан.

— Это Николь, — пояснила Элейн, прекрасно понимая его реакцию, и указала на «Ронео». — У вас есть формные пластины? И чернила? И какая-нибудь тряпка, чтобы вытереть ее?

— Ммм, — неопределенно промычал Жан, отвел взгляд от Николь и залился краской. —Oui, конечно.

Открыв ящик, он продемонстрировал кучу тряпок. Из коробки, стоявшей на столе, извлек двухстраничный макет, отделил лист с аккуратно выведенным текстом от восковой основы и осторожно прикрепил ее на вращающийся барабан, восковой стороной наружу.

— Теперь краска.

Он взял с полки жестянку, в которой что-то плескалось, и передал Элейн. Та поблагодарила и налила метанол — острый запах узнавался безошибочно — в емкость в левой части аппарата. Пока жидкость, булькая, текла к штемпелям, Элейн просматривала листовку, с которой следовало создать восковой оттиск. Она призывала жителей Лиона собраться на площади Круа-Рус вечером четырнадцатого июля, в День взятия Бастилии, с гордостью украсив себя триколором в знак борьбы с немецкими захватчиками.

Сердце Элейн забилось сильнее, оттого что ей предстояло помочь распространить подобный призыв.

Стерев пыль, она уложила листовку в приемное отделение — в той машине, с которой она работала раньше, подобной роскоши не было предусмотрено.

— Сколько нужно копий?

— Сколько получится.

«Ронео» мог отпечатать около пятисот копий, но каждый следующий оттиск становился все бледнее, поэтому в лучшем случае они могли рассчитывать на четыреста пятьдесят.

Элейн взялась за ручку и отжала ее вперед движением таким же привычным для нее, как и едкий запах метанола.

— Тогда мне потребуется еще бумага.

Поскольку Элейн не только умело управлялась с мимеографом, но и обладала еще более ценным навыком его починки, она больше не вернулась к шифровальной работе с Николь, Дениз и Жозеттой, но, по мере того как дни превратились в недели, а потом и в месяц, остро ощущала отсутствие привычного общения. Иногда они пересекались, когда разносили письма и посылки, но такие встречи случались прискорбно редко. И за все это время от Этьена не поступало вестей о Жозефе.

* * *

Элейн так и жила у Манон, но та, всегда вежливая, никогда не проявляла желания познакомиться с Элейн поближе. Окутанная коконом одиночества, она скользила по дому, словно привидение, в неизменных свободных черных платьях, которые только подчеркивали хрупкость ее фигуры. И так же неизменно готовила для Элейн ужин, пусть и скромный, но каждый вечер чинно ждавший ее на белой тарелке, разрисованной фиалками и нежными желтыми, как солнечный свет, розами.