— Пусто? — спросил Колобок, когда я положил трубку.

— Увы, — вздохнул я.

— Ну, что поделать. Видать, хватит с нас на сегодня рождественских чудес, пора и честь знать… Да не горюй, Миша, — Колобок хлопнул меня по плечу. — Поймаем мы этого мерзавца! Сердцем чую: либо скоро на след нападём, либо сам он глупостей наделает да в западню влетит. Кольцо-то вокруг него всё крепче сжимается… Меня чуйка ещё ни разу не подводила.

Попрощавшись с Щегловым, мы отправились назад в управление.

Спрыгнув с дрожек, увидели, как из дверей на широкое крыльцо выходит истопник Семёныч, выше головы нагруженный большими размалеванными листами плотной бумаги.

Листы норовили свернуться в трубку. Истопник их придерживал и бормотал сквозь зубы нечто мало похожее на рождественские псалмы.

— Семёныч! Это что ты такое тащишь? — окликнул кучер.

— Газеты, будь они неладны, — отозвался истопник.

— Да какие же это газеты?

— Да мне откуда знать? Я господских делов не ведаю. Меня позвал господин Круглов из пятого отдела и говорит: вот, Семёныч, собери да в печах пожги! А как я ему этакую дуру в печку засуну? Это надо на мелкие части рвать. Добро бы ещё одна или две, а их вона сколько! Проще уж на двор вытащить да в бочку запихнуть, где дворник мусор жгёт…

— Погоди, Семёныч. — Я присмотрелся. — Пётр Фаддеич, вы только полюбуйтесь! Это ведь стенгазеты. Вон и заголовок видно: «Даёшь усиление контроля за применением артефактов!»

— Они, окаянные, — подтвердил Семёныч. — Эти самые газеты и есть! В пятом отделе все коридоры ими были оклеены, я ещё утром, когда печи топил, видал. А нынче — мать честная! Все изодранные на полу валяются. Барышня у них там на четвёртом этаже есть — такая, собою видная, — так она эту газету ажно каблучками топтала. Чтоб ты, говорит, провалилась, проклятая! Сколько раз меня заголовки переписывать заставляли!

— Анна Никитична, — ухмыльнулся Колобок. — Темпераментная особа. Она в управлении недавно, видать, поэтому стенгазету на неё взвалили.

Мы вошли в здание. Перед тем как отправиться в свой кабинет, не отказали себе в удовольствии заглянуть на четвёртый и пятый этажи.

Там уборщицы подбирали с пола обрывки стенгазет и отмывали стены. По коридорам бегали счастливые сотрудники, перетаскивая обратно вещи и документы.

На четвёртом этаже посреди коридора беседовали сухопарый господин в пенсне, который пытался возражать Громову на общем собрании, и щёголь лет тридцати с напомаженными волосами и золотой цепочкой часов поверх мундира, пошитого из самого дорогого сукна.

— Прошу вас, Ипполит Валерьянович, позволить мне остаться на том месте, куда я уже перенёс вещи, — говорил щёголь. — Я их полдня перетаскивал! А теперь ещё полдня потрачу на то, чтобы обратно тащить.