Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко-красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось — дама вот-вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что-то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

— Ну и что скажешь? — спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

— А? — встрепенулся Зубов. — Я скажу? О чём?

— О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

— Ангел! — объявил он. — Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, — гоготнул Захребетник. — Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», — отмахнулся я.

— Ангел, говоришь?

— А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

— Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

— Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. — Зубов махнул рукой. — Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

— А ты разве хочешь?

— Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

— Ну так и в чём он неправ?

— Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

— В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, — напомнил я. — Но Шамаханская почему-то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

— Да тут, видишь, какое дело. Приезжал-то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях-то — как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, — стало быть, так и есть?

— Нет, — отрезал я.

— Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого-то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой — вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого-то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.