Я все время клялась себе, что Телегона заколдовывать не буду. Не стану подчинять его своей воле, как сделал бы Ээт. Но тогда я схватила мак, снотворные зелья и прочее и держала на огне, пока варево не зашипело. Потом пошла в спальню. Телегон пинал обломки выломанных ставней. Давай-ка, сказала я. Выпей это.

Он выпил и принялся неистовствовать дальше. Но я теперь не возражала. И наблюдала за ним почти с удовольствием. Будет ему урок. Узнает, кто его мать такая. Я произнесла слово.

Он камнем повалился на пол. И так громко стукнулся головой, что я ахнула. Подбежала к нему. Я ведь думала, он просто уснет, спокойно закрыв глаза. Но он окоченел, застыл в движении – пальцы скрючены как когти, рот открыт. Прикоснувшись к нему, я почувствовала холод. Медея не знала, понимали те рабы, служившие ее отцу, что с ними происходит, или нет. А я знала. За пустым взглядом Телегона ощущались растерянность и страх.

Я вскрикнула в ужасе, и чары разрушились. Он обмяк, а потом отполз в сторону, дико озираясь на меня, будто загнанный зверь. Я заплакала. Стыд, горячий как кровь, охватил меня. Прости, прости, повторяла я. Подошла, взяла его на руки – он не сопротивлялся. Я осторожно коснулась шишки, вскочившей у него на голове от ушиба. Произнесла слово, облегчающее боль.

В комнате было уже темно. Солнце зашло. Не сразу, но я решилась посадить его к себе на колени, стала что-то нашептывать, напевать. Потом отнесла его в кухню, накормила ужином. Он поел, все еще цепляясь за меня, и оживился. Сполз на пол, снова принялся бегать, хлопать дверями и стаскивать с полок все, до чего мог дотянуться. Я до того обессилела, что казалось – в землю уйду. А заклятие против Афины слабело с каждой минутой.

Телегон все оглядывался на меня. Будто бы с вызовом – ну подойди, мол, заколдуй, ударь – я не могла понять. И вместо этого достала с самой верхней полки большой глиняный кувшин с медом, не дававший сыну покоя. Сказала: вот. Возьми.

Он подбежал и принялся катать кувшин, пока не разбил. Потом валялся в липких лужах, бегал туда-сюда, а волки лизали тянувшиеся за ним медовые нити. Так я и закончила заклинания. Не скоро удалось мне искупать его и отвести в постель, но вот наконец он лежал под одеялами. И держал меня за руку, обхватив своими теплыми пальцами мои. Вина и стыд грызли меня. Казалось, он должен меня возненавидеть. Должен сбежать. Но, кроме меня, у него никого не было. Дыхание его замедлилось, руки-ноги обмякли.

– Почему бы тебе не быть поспокойнее? – прошептала я. – Почему так трудно?

Будто в ответ всплыли образы отцовского дворца: бесплодный земляной пол, черный блеск обсидиана. Стук шашек, движущихся по доске, и рядом со мной – золотые ноги отца. Я сидела тихо и неподвижно, но помню, что всегда меня одолевало дикое желание забраться к отцу на колени, встать, побежать, закричать, схватить шашки с доски, швырнуть о стену. Смотреть на поленья, пока они не вспыхнут, вытрясти из отца все секреты, как стряхивают с дерева плоды. Но сделай я хоть что-нибудь такое, он бы меня не пощадил. Испепелил бы.