Луна осветила лоб сына. Я увидела грязные пятна, не смытые до конца водой, не оттертые тряпицей. Почему он должен быть спокойным? Я ведь никогда не была, и отец его на моей памяти – тоже. В одном лишь разница: Телегон не боялся, что его испепелят.

* * *

Долго еще потом я хваталась за эту мысль, как хватаются за мачту, чтобы не смыло волной. Помогало немного. Когда он глядел на меня, разъяренный, непокорный, противясь мне всем своим существом, можно было подумать об этом и сделать следующий вдох.

Тысячу лет я прожила, но детство Телегона, кажется, длилось гораздо дольше. Я молилась, чтоб он поскорее заговорил, а потом пожалела об этом: теперь буйство его обрело голос. Нет, нет, нет, кричал он, вырываясь из моих рук. Однако уже через мгновение забирался ко мне на колени и орал “мама!”, пока у меня не начинало звенеть в ушах. Я здесь, говорила я,здесь . Но нет, нужно было приблизиться еще. Я могла провести с ним весь день, играть во что он захочет, но стоило на минутку отвлечься, как он начинал хвататься за меня, вопить и злиться. И тогда мне хотелось, чтобы вернулись нимфы, чтобы хоть кого-то можно было схватить за руку и спросить: да что с ним такое? Но в следующий миг я радовалась: хорошо хоть, никто не видит, в кого я превратила сына, заставив столько всего натерпеться в те первые месяцы страха. Неудивительно, что он бушевал.

Ну же, уговаривала я. Давай придумаем себе забаву. Я покажу тебе волшебство. Хочешь, превращу эту ягодку во что-нибудь? Но он выбрасывал ягоду и вновь убегал к морю. Каждый вечер, когда он спал уже, я стояла у его кровати и говорила себе: завтра у меня лучше получится. Иной раз и впрямь получалось. Иной раз мы, смеясь, бежали к берегу, он устраивался у меня на коленях, и мы смотрели на волны. Ноги его продолжали лягаться, беспокойные пальцы – щипать мои руки. Но он прижимался ко мне щекой, я чувствовала, как грудь его вздымается и опадает. И преисполнялась терпения. Думала: кричи, кричи. Я вынесу.

Воля здесь требовалась ежечасно, воля. Все равно что с заклятиями, в общем-то, только на этот раз заклинала я саму себя. С ним, как с огромным разлившимся потоком, всегда приходилось быть наготове, чтобы вовремя открыть каналы и осторожно направить его течение. Я начала рассказывать ему истории, самые простые, – о кролике, который ищет и находит еду, о ребенке, ожидающем мать. Телегон требовал еще, и я продолжала. Надеялась, что эти добрые сказки усмирят его воинственный дух, – так оно, может, и получилось. Однажды я поняла, что луна успела народиться и исчезнуть с тех пор, как он в последний раз бросался на землю. Еще одна луна миновала, и где-то в те месяцы я в последний раз слышала его крик. Хотелось бы вспомнить, когда это было. Нет, скорее хотелось бы заранее знать, когда наступит это время, чтобы во все беспросветные дни высматривать его на горизонте.