Разум Телегона рождал мысли, слова и допущения, возникавшие будто бы из ниоткуда. Ему исполнилось шесть. Лицо его прояснилось, он наблюдал, как я работаю в саду – вырубаю корень.

– Мама, – он положил руку мне на плечо, – попробуй отрезать здесь. – Телегон вынул маленький нож, который носил теперь с собой, и корень поддался. – Видишь? – сказал он серьезно. – Это просто.

Море он любил по-прежнему. Каждую ракушку знал, каждую рыбину. Он мастерил плоты из бревен и плавал по заливу. В заполняемых приливом впадинах пускал пузыри и наблюдал, как разбегаются крабы.

– Посмотри какой, – говорил он и тянул меня за руку. – Никогда такого большого не видел, никогда не видел такого маленького. Этот ярче всех, этот всех черней. А этот краб лишился клешни, зато вторая у него растет, чтоб заменить обе. Ну разве не умно?

Ах, если бы на острове был еще кто-нибудь, вновь думала я. Теперь уже не чтобы сочувствовать, но вместе со мной обожать Телегона. Гляди, сказала бы я, можешь ты в это поверить? Мы преодолели шторма и подводные камни. И хоть я оказалась не лучшей матерью, он прелестен, он чудо света.

Увидев, что глаза мои увлажнились, Телегон скорчил гримасу.

– Мама, с крабом все будет хорошо. Я же сказал, клешня отрастает. Иди-ка сюда и взгляни на этого. Пятна у него на панцире как глаза. Думаешь, он ими видит?

Сказок моих по вечерам он больше не хотел – сочинял теперь свои. Туда и переместилось, наверное, его неистовство, ведь каждая сказка населена была диковинными существами – грифонами, химерами, морскими чудовищами, которых он кормил с рук, вел навстречу приключениям, а то и побеждал, прибегнув к хитроумным уловкам. Наверное, наедине с матерью всякий ребенок – большой выдумщик. Не знаю, но он так увлеченно воссоздавал все эти картины. Он, кажется, взрослел с каждым днем – восемь, десять, двенадцать… Взгляд его становился серьезнее, вытягивались, крепли руки и ноги. Он приобрел привычку постукивать пальцем по столу, изрекая нравоучения, будто старик. Больше всего ему нравились истории, в которых вознаграждались мужество и добродетель.Вот почему никогда нельзя, вот почему всегда нужно, вот почему следует помнить…

Мне так нравилась его уверенность, его мир, простой и понятный, – мир поступков, однозначно плохих или хороших, мир ошибок и их последствий, мир поверженных чудовищ. Я знала другой мир, но хотела жить в таком – до тех пор, пока Телегон позволяет.

Это случилось в ту пору – стоял летний вечер, под окном тихонько рылись свиньи. Телегону уже исполнилось тринадцать. Я рассмеялась: