Я встала напротив сестры:

– Ну и что?

Лицо ее все еще искажено было болью.

– Сама как думаешь? Несколько дней прошло, а оно так и не продвинулось. Его нужно вырезать.

Она откинула подол, обнажив раздутую плоть. Рябь пробежала по поверхности ее живота, слева направо, потом обратно.

О деторождении я ничего почти не знала. Ни матери во время родов не помогала, ни сестрицам. Поэтому припомнила то немногое, что слышала.

– Ты пробовала тужиться, стоя на коленях?

– Само собой! – От очередной схватки Пасифая вскрикнула. – Я восьмерых родила! Вырежи из меня проклятую тварь, и всё!

Я достала из мешочка обезболивающее.

– Ты что, дура? Не надо усыплять меня, я не ребенок. Дай мне ивовой коры.

– Ива от головной боли, не для операций.

– Дай, говорю!

Я дала, и Пасифая осушила пузырек. А потом сказала:

– Дедал, возьми нож.

Я и забыла, что Дедал здесь. Он стоял у двери, не издавая ни звука.

– Пасифая, – сказала я, – не нужно извращений. Ты послала за мной, мной и обходись.

Она расхохоталась диким смехом:

– Думаешь, я доверю тебе такое? Ты нужна будешь потом. К тому же именно Дедал и должен сделать это, он знает почему. Правда ведь, мастер? Расскажешь моей сестрице сейчас или пусть будет сюрприз?

– Я сделаю это, – сказал Дедал мне. – Это моя обязанность.

Он подошел к столу, взял нож. Наточенное лезвие было тонким, как волос.

Пасифая сжала запястье Дедала.

– Но помни, – сказала она. – Помни, что я сделаю, если надумаешь промахнуться.

Дедал кротко кивнул, однако впервые на моей памяти в глазах его мелькнуло нечто похожее на ярость.

Пасифая провела ногтем по нижней части живота, оставив на нем красную линию – место разреза, и сказала:

– Здесь.

В комнате было жарко, душно. Ладони мои вспотели, стали скользкими. И как только Дедалу удавалось крепко держать в руке нож? Кончик клинка впился в живот сестры, и хлынула кровь, красно-золотая. Руки Дедала напряглись от усердия, он стиснул зубы. Время шло, бессмертная плоть поддавалась плохо, но Дедал, сосредоточенный до предела, все резал, и наконец сверкающие мускулы разнялись, и плоть под ними раздалась. Путь в утробу Пасифаи был свободен.

– Теперь ты. – Пасифая посмотрела на меня. Голос ее охрип, надорвался. – Вытаскивай.

Постель под Пасифаей промокла насквозь. Комната наполнилась зловонием застоявшейся божественной крови. Когда Дедал вонзил нож, живот Пасифаи перестал колыхаться. А теперь напрягся. Будто выжидает, подумалось мне.

Я поглядела на сестру:

– Что там?

Ее золотые волосы спутались.

– А ты как думаешь? Дитя.

Я погрузила руки в ее отверстую плоть. И ощутила пульсацию горячей крови. Понемногу я пробиралась все глубже, раздвигая мышцы и влажные внутренности. Пасифая издала сдавленный хрип.