— Я запрещаю его казнить.
Королева сидела на втором этаже городского дома графа Маршала на Замковой улице Эбердина, у окна, выходящего на городскую тюрьму. На площади перед тюрьмою был возведен низкий эшафот, на нем стояла обсыпанная со всех сторон соломою плаха. Рядом с эшафотом расположился протестантский пастор, читая по памяти стихи из Священного Писания; время от времени собравшаяся на площади толпа дружно выкрикивала ответствия. Было холодно, шел дождь, но в толпе царило праздничное настроение.
Мэри Ливингстон и я сидели по обе стороны от королевы и как могли успокаивали ее. Ее рукава смялись, когда граф Морэй схватил ее за руки, чтобы силой заставить сесть здесь, у окна, где ее могли видеть все, находившиеся на площади. То, что он физически посягнул на ее королевскую особу, показывало, как высоко он поднялся в собственном мнении.
— Я запрещаю это, — снова проговорила она. — Я королева.
— Вы дура, сестра, — отвечал на это Морэй. — А теперь замолчите.
Прошло уже пять дней после битвы на ручье Коррихи. Войска Морэя — собственно говоря, войска королевы, хотя он явно считал их своими собственными, — наголову разбили Гордонов и пошедших за ними горцев. Сам великий граф Хантли, Петух Севера, избежал позорной смерти государственного изменника лишь потому, что свалился замертво от апоплексического удара, еще находясь в доспехах, — я услыхала эту историю от Мэри Ливингстон, которой поведал ее возлюбленный, Джон Семпилл, видевший это своими глазами. Молодой сэр Джон Гордон, галантный кавалер, ловкий танцор и известный драчун, был захвачен в плен и приговорен к смерти — он должен был умереть здесь и сейчас, на глазах всего Эбердина, за мятеж, поднятый им и его отцом.
— Я не буду молчать, — сказала королева. — Как я теперь жалею, что дала вам титул графа Морэя. Но я могу и отнять его у вас, брат, не забывайте об этом.
— Только попробуйте, — ответствовал Морэй. В его голосе звучало глубокое высокомерное презрение. — И вы увидите, что я так же легко могу отнять у вас титул королевы.
Королева снова заплакала. Все видели, что она плачет от гнева, бессилия и негодования от того, что ее заставляют сделать то, чего она делать не хочет. Смерть где-то вдалеке, в сражении, когда развеваются знамена и не разобрать лиц — это было одно; а смерть вблизи, и притом смерть красивого молодого человека, которого она знала, с которым она танцевала и флиртовала, — это было нечто совершенно другое.
— Милорд Морэй, — сказала я, постаравшись придать своему тону смиренность. — Пожалуйста, будьте с королевой помягче. Ведь вы усадили ее сюда, дабы люди видели, что она одобряет казнь сэра Джона, не правда ли? Если она будет плакать и биться в истерике, вы едва ли докажете, что она согласна.