— Это были ирисы, золотые ирисы. Ирис — это твой цветок, Александр.

Он поднял меня на руки.

— Ты мой цветок, — промолвил он. — Моя прекрасная жена.

Я поцеловала его — и ощутила вкус вина и корицы. Я хотела его так сильно, что боялась от желания лишиться чувств. Я боялась, внезапно меня охватил ужас, и я не знала, почему.

— Где бы мы с тобою были в эту ночь, если бы в тот день граф Хантли со своей свитой не решил поохотиться в окрестностях Грэнмьюара и если бы твой серый жеребец не упал и не придавил тебе руку? О Александр, одна мысль об этом пугает меня. Это была такая мелочь, такой пустяк — и он изменил все в наших судьбах. Какие еще мелочи…

— Тсс, — он приложил палец к моим губам. — Это произошло, и вот мы здесь. — Он медленно провел пальцем по моему подбородку, горлу и добрался до ложбинки между моих грудей. — Теперь мы можем касаться и целовать друг друга сколько хотим.

Я отдалась ему, и мы сделали все, чего давно желали.

Мы прожили в той комнате на верху башни следующие несколько дней, Александр и я. Мы изучили тела друг друга до последней складочки и изгиба. Мы по-турецки сидели на кровати, хихикая, как дети, и поедая пропитанные медом пирожные до тех пор, пока пододеяльник не покрылся крошками, а мы оба больше не могли даже смотреть на мед. Мы пили вино, пока и у меня, и у него не начинала кружиться голова. Мы любовались морем, утренними зорями, звездами, смотрели, как убывает луна, от полукружия с небольшим горбом с левого края до похожего на серп полумесяца. А в последний день я показала ему серебряный ларец королевы.

— Что в нем? — спросил он.

— Не знаю. Она велела мне не открывать его — ибо, что бы в нем ни лежало, это предназначено только для ее дочери, французской королевы, если она когда-нибудь возвратится в Шотландию.

— А у тебя есть ключ?

Я разжала кулак и показала ему серебряный ключ.

— Да, есть. Но он тоже только для французской королевы. Я не должны отпирать ларец — я обещала, милый.

Он наклонился и стал целовать меня в губы — медленно и сладостно.

— Старая королева мертва, а королева французская никогда не узнает, — тихо проговорил он. — Открой его. Я хочу посмотреть.

— Но я же обещала.

Он лизнул уголок моих губ, потом принялся покрывать легкими поцелуями лицо от подбородка до уха. Все мое тело затрепетало и напряглось.

— Открой его, — шепнул он, дыша мне в ухо.

— Мы только посмотрим — больше ничего, — сдалась я.

Он засмеялся и откинулся на подушки.

— Больше ничего.

Я вставила ключ в замочную скважину. И мне почудилось, что комната вдруг наполнилась ароматами боярышника, жимолости и шиповника. Я покачала головой. Они ненастоящие, это только мои воспоминания. Мария де Гиз умерла — именно это предсказал мне боярышник — «но кровь, чья же это кровь?» — а вьющаяся жимолость олицетворяла узы, связывающие меня узы обета. Да, я дала обещание старой королеве. Но что может быть дурного в том, чтобы просто посмотреть и больше ничего?