В марте герцог де Гиз, любимый дядя королевы, напал на прихожан гугенотской церкви в городе Васси, что близ Жуанвиля — или, наоборот, стал объектом нападения с их стороны. Об этом ходило столько разноречивых слухов, что правду так никто и не узнал — однако это происшествие сыграло роль искры, поджегшей сухой трут. Во Франции разразилась открытая война между католиками и гугенотами, и королева Англии решила, что ей лучше остаться в Лондоне, чтобы посмотреть, что она может выгадать от этого противостояния. Наша королева, заливаясь слезами, слегла в постель, и двор, только что пребывавший в приятном ожидании, погрузился в черную меланхолию. Я гадала, где в объятой войною Франции находится сейчас Никола де Клерак, и не ввергли ли его в опасность его таинственные семейные обстоятельства.
Я больше не натыкалась ни на какие трупы. На балах я танцевала с придворными и составила список тех из них, кто не носил кинжалов, украшенных гранеными рубинами.
«Он достаточно хорошо знаком с Холирудом, чтобы точно знать, по какому коридору вы пойдете, и он носит отделанный драгоценными камнями кинжал».
Список оказался длинным. Время от времени я осмеливалась спрашивать королеву, как идет королевское расследование убийства Александра, и всякий раз она милостиво — слишком милостиво — уверяла меня, что оно идет своим чередом.
В июле случилось еще одно скандальное происшествие. Молодой красавец сэр Джон Гордон, так весело танцевавший с королевой в феврале, на свадьбе лорда Джеймса, в какой-то уличной драке ранил придворного из личного штата королевы. Королева была в ярости. Думаю, ей был нужен козел отпущения, чтобы выместить на нем свой гнев и разочарование по поводу ее несостоявшейся встречи с королевой Англии, а также страх за своих родственников де Гизов в охваченной междоусобицей Франции. Вызов, брошенный сэром Джоном ее авторитету, стал первой искрой, а лорд Джеймс, ненавидевший могущественного католика графа Хантли и его клан Гордонов, всеми силами подливал масла в огонь.
Посему в начале августа двор и армия отправились на север, чтобы сокрушить графа Хантли раз и навсегда. По пути в Эбердин мы должны были проехать мимо Грэнмьюара, и я решила взять с собою Майри и всех своих домочадцев, чтобы оставить их в замке. Со своими высокими стенами и узкой дорогой по перешейку он был в сто раз безопаснее, чем Холируд, и как бы мое сердце ни болело от разлуки с дочерью и моими близкими, им будет там куда спокойнее, чем в Эдинбурге.
Я неимоверно устала, и меня мучил страх. Француз Блез Лорентен как-то раз попытался проникнуть в мои покои, но получив хорошую взбучку от Уота Кэрни, был вынужден отступить. Граф Роутс часто заговаривал со мною, спрашивая о моем здоровье, словно ожидая, что оно по каким-то причинам ухудшится, и за его спиной всякий раз стоял Рэннок Хэмилтон, точно черный, черноглазый волк. А леди Маргарет Эрскин не упускала случая, чтобы публично осудить цветочную магию и поговорить о том, что муж — кем бы он ни был — может склонить жену к послушанию.