Я лишь молча кивнул, боясь разомкнуть пересохшие губы — голос мог подвести, выдав меня с потрохами.

Конрад сделал два шага вперёд, протянул свою широкую, покрытую шрамами и мозолями руку, ухватил меня за подбородок мёртвой, стальной хваткой и резко дёрнул лицо к свету, падающему из бойницы. Он всматривался в мои глаза так, будто пытался найти там следы помешательства или одержимости. Видимо, не найдя ничего, кроме животного испуга, он так же резко отпустил меня и отступил на шаг назад.

— Старый Эльмар клялся всеми святыми, что к утру ты уже остынешь, — бросил он, глядя куда-то в угол, на грязный соломенный тюфяк. — Я велел причетнику готовить поминальный воск на троих. Падать с яблонь — это ремесло крестьянских недорослей, Марк, а не сына графа Дерстена. Гертруда три дня у дверей волосы на себе рвала. Я убиваться не собираюсь.

В этих словах не было истерики. Была лишь убийственная, леденящая кровь правда жизни: этот человек выжег в себе всю сентиментальность ещё во время первых походов, оставив лишь голую функциональность.

— Ровно через неделю я жду тебя в большом зале, — продолжил граф, уже разворачиваясь к выходу. — Без нянькиных сопель и без костылей. Придёшь сам. Если не сможешь — я прикажу Эльмару больше не переводить целебные коренья на твой дух. Тратить добро на то, что всё равно сгниёт в канаве, мой дом не приучен.

Он говорил об этом с такой же будничной лёгкостью, с какой говорят о закупке протухшего зерна для свинарника. И я спинным мозгом чувствовал: старик не блефует. Если я через неделю не приползу в этот проклятый зал на собственных ногах, меня просто вынесут отсюда вперёд ногами и закопают за крепостным рвом без всяких месс.

— Приду, — выдавил я хрипло, но неожиданно твёрдо.

Конрад на секунду замер в дверном проёме. На его обветренном, жёстком лице дёрнулась желваком мышца — не то удивление, не то слабое подобие уважения к тому, что щенок не заскулил под ногами. Он молча качнул головой и вышел, плотно притянув за собой тяжёлую дубовую створку.

Я тут же сполз по стене вниз, чувствуя, как ноги наотрез отказываются держать тело. Сидел на холодном полу, судорожно глотая воздух и слушая, как бешено колотится сердце.

Но я стоял. Я говорил с ним лицом к лицу.

Старик только что предложил мне жестокую сделку по законам этого дикого мира: право на жизнь в обмен на доказательство собственной пригодности. И я эту сделку подписал кровью.

Через пятнадцать минут вернулась Гертруда — менять постель и выносить горшки. Увидев меня сидящим на полу, она не стала охать, а лишь молча подставила мне своё плечо, помогая подняться, и одновременно протянула длинную полированную палку с тяжёлым набалдашником из капа — чей-то старый костыль, оставшийся от прошлых травм гарнизона.