Я стоял у самой дубовой двери, прижав руки к швам своих простых суконных штанов, и молча ждал, пока отец дочитает развёрнутую пергаментную грамоту.

Конрад не спешил. Его широкие, мозолистые пальцы с плоскими, обломанными ногтями медленно скользили по строчкам, выведенным мелкой церковной скорописью. Каждое движение графа отличалось той особой, тяжеловесной экономностью, которая бывает только у людей, проведших в доспехах большую часть жизни.

За окном-бойницей в густеющих сумерках внутреннего двора кто-то зычно, с хрипом крикнул на конюха. Пронзительно и долго скрипнули несмазанные колёса тяжёлой телеги, проехавшей по навозной каше у надвратной башни.

Наконец граф опустил пергамент на столешницу из тёмного, исцарапанного дуба и поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Капеллан Ансельм приходил ко мне с жалобой, — ровно произнёс он.

Без предваряющих расспросов. Без барского «садись».

Я замер, выжидая продолжения и не разжимая губ.

— Слово «богохульство» в твоём отношении он выговорил ровно трижды за десять минут, — Конрад едва заметно усмехнулся самым краем тонких, заросших густой седой бородой губ. — А это значит только одно: наш святой отец не на шутку перепугался.

Это было высказано абсолютно спокойно. С сухим, военным прагматизмом человека, который давно научился делить людей на полезных, опасных и бесполезных.

Граф тяжело поднялся из-за стола. Его рослая, чуть сгорбленная фигура на мгновение заслонила свет очага. Он подошёл к узкому окну, затянутому мутным бычьим пузырём в деревянной раме, и замер, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс с тяжёлой серебряной пряжкой. Вгляделся в сумерки двора.

— Священник на всё наше баронство — один-единственный, — заговорил он после затянувшейся паузы, не поворачиваясь ко мне. — Другого епископ из кафедры в ближайший год нам не пришлёт, сколько ни проси. А с церковниками сейчас ссориться совершенно незачем. У нас на южной границе и без епископских кляуз хватает головной боли — бароны Вальдштайна опять тянут полки к перевалам.

Я скупо наклонил голову, сохраняя идеальную выправку:

— Я понял, отец.

— Поэтому держи свой умный язык за зубами.

В этих словах не прозвучало гнева или родительской угрозы. Это было просто рабочее правило службы, инструкция по безопасности в замковом обиходе.

Я разглядывал его широкую спину. Тяжёлые, литые плечи под серым суконным дублетом, подбитым дешёвым куньим мехом. Уверенная хватка правой руки на поясе — ладонь покоилась ровно там, где привычно висит рукоять тяжёлого полутораручного меча, хотя устав замка требовал снимать оружие для внутренних покоев донжона.