— А если отец Ансельм искажает богословский текст? — тихо спросил я, тщательно подбирая интонацию.

Конрад слегка повернул голову вполоборота, одарив меня сухим, пронизывающим взглядом серо-голубых глаз:

— Значит, пусть искажает. Но делает это тише. И без твоих указаний при всём классе.

Он выдержал длинную паузу, вглядываясь в моё бледное лицо, и добавил тяжёлым, раскатистым баритоном:

— Запомни, Марк: умный человек никогда не спорит прилюдно с тем специалистом, которого он в данный момент не может выгнать взашей или заграбастать на его место другого. Если поп начнёт коверкать молитвы — кузнецы всё равно не перестанут ковать подковы, а крестьяне не перестанут пахать. Но если поп озлобится и уйдёт — мне придётся самому отпевать покойников и крестить младенцев. Мне оно надо?

Граф снова отвернулся к бойнице, давая понять, что разговор окончен.

В этот момент на винтовой лестнице башни послышался суматошный, частый топот окованных сапог. Кто-то взбегал наверх через две ступени, гремя железом.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета распахнулась без предварительного стука. На пороге вырос запыхавшийся стражник в помятом стегаче, со сбившимся набок кожаным шлемом и перемазанными грязью поножами. Он низко склонил голову, хватая ртом воздух:

— Господин граф! Из Ротвальда гонец. Срочный пакет с дальней заставы. На тракте замечены чужие дозоры.

Конрад тихо, с оттяжкой выругался сквозь зубы и потянулся за плащом.

— Жди здесь, — бросил он мне уже на ходу, быстро расправляя складки тяжёлой суконной накидки. — Вернусь через пять минут. Ничего не трогать.

Он выскочил из комнаты. Тяжёлая дубовая створка захлопнулась с глухим, раскатистым стуком, от которого дрогнуло пламя свечей.

2

Я остался в кабинете один.

Эта комната выглядела удивительно скромной для правителя объединённых графств и баронств. Никакого лионского шёлка, никаких фландрских гобеленов или резной итальянской меблировки, которой так любили хвастать южные владетели. Чисто рабочий кабинет боевого командира.

Массивный дубовый стол, глубоко иссечённый ударами кинжала, запятнанный въевшимися чернилами и воском.

На каменной стене висела подробная карта наших земель — не ювелирная работа столичного картографа, а грубый пергамент, испещрённый заметками свинцовым грифелем, с наплывами красного сургуча по краям, отмечавшими сторожевые вышки и замковые амбары.

Над неоштукатуренным очагом висел старый клинок в потёртых ножнах из сыромятной кожи. Не коллекционное оружие — запасной, обильно промасленный меч, готовый к бою в любую секунду.

На широком деревянном подоконнике покоились перчатки для верховой езды — кожа на пальцах ссохлась и потемнела от конского пота и въевшейся в поры грязи.