долгий путь и получили награду.

Я подхожу к комоду и открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены крошечные

бодики, носочки, платья. Я беру одно — розовое, с маленькими пуговицами и прижимаю к

груди.

Я не плачу.

Слезы закончились давно. Вместо них — пустота, которую я научилась носить в себе вот

уже годами.

Мы с Данияром не говорим о ней в другие дни. Только сегодня. Только в эту ночь

памяти. Это наш негласный договор, который мы никогда не обсуждали вслух.

Я подхожу к полке, где стоят рамки с фотографиями. На одной — я с животом, счастливая

и глупо улыбающаяся. На другой — Данияр держит ее на руках в роддоме. Его взгляд

тогда был другим. Мягким. Потерянным. Настоящим.

Это сейчас он стал жестким и слегка агрессивным, а тогда… он был другим…

Да и я тоже…

Я беру рамку и провожу пальцем по стеклу.

— Привет, — шепчу я.

Через год после ее рождения Лики не стало.

И моя жизнь рухнула.

Я поняла, что просыпаюсь и не хочу вставать. Что мир стал слишком серым и чужим и что

я осталась с этим миром один на один.

Данияр переживал ее уход по-своему. Молча. Закрываясь. Он уходил в работу,

возвращался поздно, говорил мало. Он думал, что делает правильно. Что если не

трогать боль, она утихнет. И что если меня не трогать, то я тоже скоро приду в

норму.

Он ни разу не сказал мне:Юль, ты не виновата.

НИКОГДА. НИ РАЗУ.

— Юль…

Дверь тихо открывается.

Я чувствую его присутствие спиной еще до того, как он заходит.

Как будто воздух в комнате меняется — становится плотнее, тяжелее. Мне это не

нравится. Я не звала его. Эта ночь — моя. Единственная, где я позволяю себе быть не

сильной, не собранной и не удобной.

И да, здесь я плачу, а он этих слез видеть не должен…

Данияр останавливается на пороге. Стоит, облокотившись плечом о косяк и в свете

ночника он кажется старше. Уставшим. Его галстук снят, рубашка помята.

— Я знал, что ты здесь, — говорит Данияр.

Я не отвечаю. Провожу пальцами по спинке маленького стула, будто проверяю, на месте

ли он. Все на месте. Как и три года назад. Как и моя боль — она тоже на месте!

Данияр проходит дальше, делает несколько шагов и останавливается у окна. Между нами —

комната, полная прошлого, в которое мы оба боимся смотреть.

— Я хочу побыть одна, — говорю я наконец, не оборачиваясь.

Он молчит. Не уходит.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение и как мне хочется закричать, но я не

делаю этого.

— Данияр, — произношу я медленно. — Уйди.

Он делает шаг вперед. Всего один, но для меня это как вторжение.

— Я тоже хочу здесь побыть, — отвечает он спокойно. — Я тоже любил ее.

— Любил? — переспрашиваю я, и голос предательски дрожит. — Так любил, что стал искать