Жуть, как хотелось снова цапнуть его за палец, но я сдержала себя. Не знаю зачем. Нужно было бы о чем-то подумать, как-то рационально что-то решить, но мысли таяли в накатывающей как волна дреме. Еще и он улегся на бок и прижал меня к себе. Возможно, я согрелась, я не знаю. Глаза закрывались сами собой, и я начала засыпать. Я слышала, как цокают копыта подошедшего коня, кажется, он принес ему плащ, он накрылся им и, наверное, тоже заснул.

Из покачивающих на волнах безмятежного сна, вернул сдавленный чих. Я проснулась.

— Надо собраться. — Сказал он мне и сел. Продолжая прижимать меня к себе. Отряхнул от песка бок и направился к остальным вещам и прежде чем опуститься на одно колено, чтобы их поднять, как-то странно посмотрел на меня.

Я не поняла, почему он так на меня смотрит, но заподозрила неладное. Предчувствие меня не подвело, этот(нецензурное выражение) поднял свою эту тряпку белую, которая у них вместо трусов была и, расстелив ее, попытался меня в нее запеленать.

Так, я еще никогда не орала и не сопротивлялась. Когда ему почти удалось меня закрутить в эту тряпку, у меня начались рвотные позывы, а у него асфиксия от смеха. Он так смеялся, что ему стало тяжело меня крепко держать. Я и забыла как заразительно он умеет смеяться. Самой стало смешно, но я почти вырвалась, потому продолжала барахтаться, когда до свободы оставалось совсем чуть-чуть он меня снова прижал к груди и плюхнувшись со мной на землю, продолжил смеястья, вытирая слезы.

— Ты все такая же брезгливая. — Пробормотал он успокаиваясь.

Мы еще какое-то время повалялись. Вороны все улетели. Догадываюсь куда, поэтому вокруг стояла тишина. А потом, когда я уже всерьез рассматривала вариант все же поехать с ним, он снова сел и, поковырявшись в куче своих вещей, вытащил небольшой, размером с ладонь кожаный мешок. Прижал меня к своему животу, развязал шнуровку и вытряхнул из него вместе с прядью моих волос и сережкой, в которой я не сразу признала ту, которая потерялась у Влады, сушеную клюкву.

В горле собрался ком.

Он подставил руку с ягодой мне под «нос», но я не могла съесть её. В горле собрался ком, который не получалось проглотить. Вороны не плачут, но у меня по лицу бежали горячие слезы и, скатываясь по щекам, падали в воду. Кажется, там у меня тоже вечер. По телу пробежала короткая дрожь, за ней еще одна.

— Не хочешь? — Спросил он, а я…

Выпутываясь из воспоминания о сережке, он тогда меня впервые поцеловал, в лесу у нашей избы, отодвинул одну из этих длинных сережек с зелеными камнями и поцеловал в шею. Я тряслась там, в воде, и задрожала в его руках. Воздух как-то странно, с хрипом вырвался из груди. Нужно было как-то объяснить ему, почему я не ем, но я не могла говорить, поэтому просто положила голову ему в ладонь и закрыла глаза.