И люди.

Десятки людей в серых балахонах, с ошейниками на шеях.

Сидели на полу, прислонившись к стенам. Лежали на скамейках, свернувшись клубком. Стояли в углах, уставившись в пустоту невидящими глазами.

Мужчины, женщины, подростки. Старики со сгорбленными спинами и дрожащими руками. Дети — боже, дети.

Все с одинаковым выражением лиц — пустота. Потухшие глаза. Согнутые спины. Опущенные головы.

Рабы.

Настоящие. Сломленные. Потерявшие надежду.

Некоторые подняли головы, когда мы вошли.

Взгляды скользнули по нам — безразлично, пусто, как будто смотрели сквозь, а не на нас.

Оценили. Отвергли как неинтересных.

Ещё четверо несчастных. Ничего нового. Ничего, что могло бы изменить их судьбу.

Опустили головы обратно.

Женщина средних лет сидела у дальней стены, качала на руках ребёнка — девочку лет пяти-шести, с тёмными волосами и бледным лицом. Пела тихую колыбельную на незнакомом языке, голос дрожал, срывался на высоких нотах. Девочка спала или притворялась — лицо безмятежное, но слишком неподвижное для настоящего сна. Маленькая рука сжимала край материнской туники так крепко, что костяшки побелели.

Старик лежал на скамейке у противоположной стены, уставившись в потолок невидящим взглядом. Руки дрожали мелко — постоянно, без остановки, лежали на груди, пальцы сжимались и разжимались в воздухе, хватая что-то невидимое. Губы беззвучно шевелились — молитва или проклятие, или просто бормотание безумца.

Молодой парень, может восемнадцати лет, сидел в углу справа, обхватив колени руками, прижав их к груди. Лицо в синяках — свежих, тёмно-фиолетовых, один глаз заплыл совсем, губа рассечена, запёкшаяся кровь на подбородке. Смотрел перед собой невидящим взглядом, не моргая — слишком долго, слишком пусто.

Недавно избитый. Может, вчера. Может, сегодня утром. Ещё не смирившийся, но уже сломленный настолько, что не пытается сопротивляться.

Что-то внутри меня сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Это не учения. Не игра. Не тренировка.

Это реальные люди. Чьи жизни разорваны на части. Чьи семьи мертвы или потеряны навсегда. Чьи надежды похоронены под годами страданий.

И я среди них теперь. Притворяюсь одной из них.

Но они не притворяются.

Они живут этим адом каждый день. Каждую секунду.

А я… я просто прохожу мимо. Использую их страдания как прикрытие для своей миссии.

Вина скрутила кишки узлом, острым, болезненным.

Что я делаю? Кто я такая, чтобы притворяться их болью?

Через узы хлынула волна от Ориона — он чувствовал мои эмоции, интенсивность переживаний, но не мысли. Узы работали так — передавали ощущения, настроения, всплески чувств. Не слова. Не конкретику.