Желудок сжался от понимания, что он имеет в виду.

Игорные дома. Где рабыни обслуживали богатых клиентов не только напитками. Где девушки становились частью развлечений — живыми игрушками для тех, кто мог заплатить.

— Или личная наложница кому-то из знати, — продолжал он, не убирая пальца с моих губ. — За такую цену купят только богатые. Очень богатые. Тебе повезло, красавица.

Повезло.

Наконец отпустил.

Шлёпнул по заду — резко, грубо, с такой силой, что я качнулась вперёд, едва удержав равновесие.

— Первичный рынок. Высокая категория. Оценка — десять тысяч минимум. Может, двенадцать, если повезёт с покупателем и отмоем как следует.

Он похлопал меня по плечу — как похлопывают особо ценную лошадь перед продажей.

— Ступай. Береги себя. Дорогой товар должен дойти до аукциона целым.

Я отступила на дрожащих ногах.

Каждый шаг давался с усилием — колени подкашивались, тело дрожало от остаточного ужаса и отвращения, что прилипло к коже, въелось в поры.

Вернулась на своё место, опустилась рядом с Орионом медленно.

Через узы хлынуло — всё сразу, без фильтров, без контроля.

Ярость. Чудовищная, абсолютная, всепоглощающая. Она клокотала в нём, рвалась наружу, требовала крови, мести, справедливости немедленно.

Образы не прекращались — один за другим, каждый подробнее предыдущего.

Он представлял, как убивает инспектора сотней разных способов. Каждый медленнее. Каждый болезненнее. Каждый изощрённее.

Как отрывает ему руки — рывком, слыша треск связок.

Как ломает позвоночник — позвонок за позвонком, оставляя его парализованным, но живым.

Как вырезает сердце и заставляет смотреть, как оно перестаёт биться в собственных руках.

Руки его лежали на коленях — но пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели даже под иллюзией. Всё тело вибрировало от сдерживаемого напряжения, словно струна, натянутая до предела.

Я коснулась его руки — быстро, под прикрытием туник, скрывая жест от чужих глаз.

Он схватил мою ладонь, сжал с такой силой, что стало больно, кости хрустнули. Держался за меня как за единственное, что не давало ему встать и разнести этот трюм вместе со всеми, кто в нём находился.

Держись. Пожалуйста. Ещё чуть-чуть. Почти конец.

Ответ пришёл жёстким, рваным всплеском эмоций — почти нечитаемым от интенсивности.

Он держался. Но едва. На самом краю.

Связь пульсировала между нами — я продолжала ощущать, как внутри него бушует буря. Как каждая клетка требует действия. Как бог войны, вынужденный сидеть тихо и покорно, пока его женщину унижают на его глазах, медленно сходит с ума.

Его женщину.

Мысль прошла через связь чётко, яростно, собственнически — как клеймо, выжженное огнём.