– Мишель, вы бледны, как Пьеро, что с вами? Каюсь, я немного виновата. Уехала и не давала о себе знать. Но ведь я простилась тогда, а вы… Ну скажите, ведь вы вовсе не скучали и забыли бы обо мне совсем, окончательно, если бы я еще дольше пробыла там в провинции?

– Что вы, Софи, как можно. Ведь я… я…

– Вот видите, у вас уже румянец на щеках. Куда пропал ваш бледный грим? Вы меня не проведете. Но я не ревную, я даже не буду допрашивать вас. Просто подсыплю яду в ваше вино и таким образом отомщу за измену.

– То есть как яду? Я ведь… Ведь я… Какая измена, это все мой папенька. То есть никакой измены… Просто папенька хотел… Собственно о чем это я? Ведь вздор это все, вздор, пустое.

Мишель и рад был бы как-то убедительней возразить, попытаться оправдаться, но, вспомнив прогулки с Тасей, не мог более произнести ни одного внятного слова. В иной ситуации он бы соврал, не моргнув глазом, но теперь, под снисходительно-насмешливым взглядом Софи, пред ее улыбкой… Этого не хотелось почему-то.

– Ну вот, я так и знала. Сидела там в деревне и думала о вас, доверяла вам, а вы – вот вы какой, этакий негодный мальчишка. Прямо гимназист, а не взрослый человек. Нельзя вас оставлять одного, того гляди найдете спички, начнете баловаться и подожжете дом.

– То есть как спички, какие спички? – растерялся Мишель и смутился еще больше. Ему стало снова дурно. Кружилась голова.

– Успокойтесь. Что у вас с юмором нынче? Лучше пойдемте в гостиную, я вам что-то покажу.

Взяв за руку Мишеля, Софи провела его сквозь толпу гостей, будто заблудившегося в лесу ягненка, и подвела к картине, вокруг которой скопилась большая часть посетителей салона. Михаил Петрович взглянул на картину и какая-то неопределенная мысль кольнула его в голову. Его глаза расширились, он пытался что-то вспомнить. В тот же момент где-то в противоположном углу гостиной некто шутливо кривляясь и привирая слова запел: «Орфей разлюбил Эвридику, какая жуткая история». Какие-то женщины громко засмеялись на этот удачный юмористический экспромт. Мишель побледнел, у него еще больше закружилась голова. Он вспомнил театр, антракт, буфет, встречу с князем, его рассказ и каким-то чудом прозрел, поняв, что не может быть иного автора у этого шедевра как сам Адольф Ильич. Он вспомнил также, что картину заказал некий важный чиновник для своей полюбовницы. Последние сомнения отпали, и он окончательно решил, что картина написана рукой князя – изображение совпадало с рассказом Адольфа Ильича о своем трансе и видении. Значит Софи – она и есть… Появилась тошнота и сухость во рту, сознание все сильнее и сильнее затуманивалось. Михаил Петрович взглянул на улыбающуюся Софью Александровну и не увидел в ее глазах искренности. Так вот в чем дело, – подумал он. Вот оно что, оказывается. А я-то, наивный, ослепленный, одурманенным ложным чувством, повеса… Да тут двойная жизнь и двойная мораль – вот смысл сей тайны. Улыбки и добродетель – это все вздор, притворство. И я тут эту же роль играю, как тот содержатель с волосатой спиной, подаривший эту картину Софи. Может и мне придется свой портретик заказывать? Только где уж нам с нашими чахоточными плечами и сутулой бледной спиной. Хотя нет, от меня ведь тоже толку немало – вот он партбилет в кармане и перспективы виднеющиеся, и прочее. Почему бы и двух любовничков не поиметь – по вторникам и пятницам. Этого она хочет? Михаил Петрович представил Софи почему-то в объятьях этого доисторического человека, злобно смотрящего с картины на современный мир.