Дверь отворяется с мерзковатым скрипом.

— Наконец-то, — миссис Ульбрехт отступает от стола, но лишь затем, чтобы махнуть рукой. И жест этот предназначен вовсе не Луке. — Вы определенно не спешите.

— Утром вернулся.

Для нее это не оправдание. Миссис Ульбрехт в принципе не признавала оправданий. Иногда Луке казалось, что сама почтеннейшая миссис Ульбрехт, американка во втором поколении, как она любила повторять, давно уже не может считаться в полной мере живым человеком.

Плевать. Она лучшая.

— Это…

— С высокой долей вероятности я могу утверждать, что на представленных образцах имеется ряд повреждений, сходных как между собой, так и между образцами, полученными ранее.

Миссис Ульбрехт опустила маску. Сняла перчатки.

Отступила от стола и отправила их в мусорную корзину, где уже лежало десятка два перчаток. Шапочка упала на руки ассистенту, а халат — другому. Она осталась в темно-сером узком платье, с виду неудобном, а еще подчеркивающем нечеловеческую ее худобу.

— Впрочем, это лишь результаты первичного осмотра. Я отражу их в отчете, однако вы должны понимать, что лишь всестороннее исследование способно дать ответ на ваш, несомненно, важный вопрос.

— Я понимаю.

Многие отказывались работать с ней.

Жесткая. Нетерпимая к чужим слабостям. Идеальная во всем, что касалось патанатомии, она пугала обычных людей. Луку же восхищала. И главное, он был готов поклясться, что миссис Ульбрехт знает об этом восхищении, вполне искреннем. А потому принимает его.

И позволяет Луке чуть больше, чем прочим. К примеру, услышать ее частное мнение.

Миссис Ульбрехт разминает пальцы. И садится, не дожидаясь, пока Лука подвинет стул. Она принципиально не принимает помощь от мужчин, а еще отказывается становиться их прислугой.

Так говорят.

Кофе он наливает сам.

Варит его бледная девочка, слишком боящаяся миссис Ульбрехт, чтобы впечатлить ее, но при том в достаточной мере старательная, чтобы остаться при Бюро.

— Пока могу сказать, что сходство присутствует в той мере, когда может идти речь об идентичности. — Миссис Ульбрехт курит трубку.

Черную. С изогнутым мундштуком и янтарными вставками. И в этом видится очередной вызов обществу, хотя на самом деле ей глубоко плевать на общество.

Она любит трубку.

И табак, тот самый — терпкий и горький, дерущий горло. Дым поднимается к вытяжке, а тончайшая пелена защитного поля не позволяет ему расползтись по лаборатории.

— То есть…

— Выводы делать рано, — она смотрит снисходительно и где-то даже печально. — Двенадцать тел. Девять полных. И фрагменты как минимум трех разных экземпляров. Возраст некоторых определить сложно…