— Я даже не помню, кто первым сказал, что эта тварь сдохла. Но ведь всем понравилось. Пусть мы не нашли, однако… она сдохла. И выходит, свершилось божественное правосудие.
Миссис Ульбрехт хмыкнула. В Бога она верила куда меньше, чем в науку.
— И Вашингтон велел прикрыть дело. Думаю, если бы подвернулся кто мертвый, его объявили бы Чучельником, для надежности, но те, кто был, явно не годились на эту роль. И мы ушли. А выходит, что он не умер, что просто залег… и продолжал убивать.
— Возможно. — Трубка легла рядом с чашкой. Потом, позже, миссис Ульбрехт вычистит ее, избавив от остатков табака. Пройдется по люльке мягкой ветошью, особо остановится на янтаре, который без должного ухода имеет обыкновение тускнеть.
О трубке она заботилась куда больше, чем о людях.
— В то же время тебе не следует всецело сосредоточиваться на единственном варианте развития событий, априори считая его правильным.
— Подражатель?
Пожатие плечами.
Невозможно.
О девушках писали, это верно, но кое-какие подробности удалось скрыть. О снятой коже. О костях, которые скрепляли проволокой. О… выкрашенных волосах и духах, которыми едва ли не пропитали одежду.
«Венецианский закат». Дорогая марка.
Впрочем, все на них было недешевым, вот только где покупали одежду, выяснить так и не удалось. Кто-то даже предположил, что Чучельник сам ее шьет, но это было, право, чересчур.
— Или последователь, — миссис Ульбрехт поднялась, показывая, что перерыв закончен. — Идем, я покажу тебе его.
Глава 4
Девятый стол.
От прочих отличается лишь табличкой, прикрепленной на углу. А так — холодный блеск металла, стойка с инструментом, разложенным так, как привычно миссис Ульбрехт. Здесь же — защитная одежда. Не потому, что останки представляют опасность, но из-за опасения привнести в них лишнее.
Лука без спора накидывает халат. Не застегивает — даже самые большие халаты для него тесны.
И шапочку надевает, хотя тончайшая ткань на его лысине смотрится глупо. Он берет перчатки, которые тоже тесноваты и жмут руки. Они лишь дань порядку: миссис Ульбрехт и в перчатках не позволит ему прикоснуться к останкам.
Она ревнива.
Она совершенна в этом своем обличье. И маска скрывает ее лицо, а глаза — удивительное дело — становятся огромными, выразительными.
Что до останков, то, высвеченные яркими лампами, они кажутся жалкими. Темные, буроватые, покрытые не то грязью, не то жировоском, они лишь напоминают фигуру человека.
— Это определенно мужчина в возрасте до тридцати пяти лет.
Миссис Ульбрехт берет в руки череп и подносит к лицу. Луке кажется, что сейчас она вопьется губами в желтый рот, вытягивая душу.