- Мне запретили заниматься врачебной практикой, по крайней мере, первое время. Думаю, это из-за того, что наш отряд в Могилеве призывал крестьян выходить на восстание. Я, правда, никого не агитировал – только лечил инсургентов. Почти все они оказались в петле, а я здесь. Отец был жесток, но осторожен, а у его сына к жестокости прибавилась глупость.
- О ком вы говорите? – я почувствовала, как по коже у меня пробежал холодок – мерзкое чувство, которое настигало меня в те минуты, когда я понимала, что человек, который мне симпатичен, вот-вот должен сказать что-то, что разрушит симпатию. И в этот раз я тоже не ошиблась. Его блуждавший взгляд вдруг остановился на мне, глаза слегка потемнели, и он сказал:
- О ваших царях, конечно.
В моем доме было принято отзываться о каждом из государей, даже о самом странном, только хорошо. Отец часто напоминал мне, что власть от Бога.
- Да как вы смеете? – закричала я, хватая с лавки полушубок и шаль, - позвольте откланяться и избавить себя от вашего общества!
Я бросилась к двери, даже не успев одеться. За спиной громко мяукнул кот, а Ян Казимир произнес:
- Что, хотите сказать, всё не так? Или правда глаза колет?
Я обернулась, тяжело дыша и одновременно думая о том, как мне хочется схватить что-нибудь, чтобы бросить прямо в его красивое самоуверенное лицо.
- Подите-ка вы к черту, пока я не доложила о ваших словах и вы не отправились на каторгу вместо житья! – я чувствовала, что мое лицо краснеет, и надеялась, что это не было заметно в полумраке маленькой избы. Ян Казимир, не двигаясь, продолжал смотреть на меня и вдруг промолвил:
- Пойду, пожалуй, и к самому черту, но только потому, что ясная панна приказала. Полагаю, проводить вас вы уже не разрешите?
Я едва не задохнулась от возмущения и, не сказав больше ничего, резко открыла дверь и вышла в серость предзимней полумглы. Мне хотелось как можно скорее попасть домой. Лицо все еще горело, а в ушах звучали слова, которых никто из моего общества никогда не позволял себе произносить. Перед глазами вдруг встало четко обрисованное отсветами огня красивое лицо Яна Казимира. Я решила, что больше никогда не пойду на лыжах в ту сторону и дала себе зарок никогда больше не встречаться с моим спасителем.
[1] Так проходит земная слава (лат.)
[2]Крымская война (1853-1856 гг.)
[3]Польское восстание 1830-1831 гг.
Внутри дождя
Вскоре после того, как закончилось наше странное собрание, нам велели расходиться по местам дислокации. Павел уже – пожалуй, слишком – привычно подхватил мои сумки и бодро возвестил о том, что нам троим нужно следовать за ним. Музей – достаточно большое двухэтажное кирпичное здание, когда-то, скорее всего, служившее флигелем для владельцев состоятельного дома, сразу как-то расположил нас к себе. Хотя бы потому, что нас вышли встречать, чему я удивилась, хотя это было вполне логично. На крыльце с тремя высокими ступенями, держась за витые кованые перила, стояла высокая молодая женщина, точный возраст которой было сложно определить. Она была явно старше нас, лет на пятнадцать – не меньше. Она так поразила меня своей какой-то совсем не здешней красотой: смоляными волосами и темными глазами с длинными ресницами, а еще длинным темным платьем в красный цветочек – что я даже не сразу заметила трость в ее правой руке. Женщина, явно знавшая нашего нового друга Павла уже довольно давно, приветливо улыбнулась, махнула ему изящной рукой и, осторожно, словно впервые в жизни, шагнула навстречу, с сильным стуком ткнув тростью прямо в одну из каменных ступеней крыльца. Я поняла, что она, скорее всего, директор музея, который на все время практики станет нашим общим обиталищем.