Altera pars*
*Altera pars - другая сторона (лат.)
Российская империя, Тарский округ Тобольской губернии, ноябрь 1864 года
Однажды отец спросил меня, что я чувствую, глядя на тяжелое заснеженное небо – небо поздней осени, ничего общего с осенью не имеющей. Мой взгляд перелетал от неба – сизого и дымчатого, как шумящая легкими крыльями стая голубей, к земле, приготовленной ко временному, но кажущемуся вечным, сну.
Я ничего не ответила тогда – лишь пожала плечами, чувствуя, как отец смотрит мне в спину, а затем открывает чернильницу и опускает в нее пишущий конец пера. Длинное перо, вырванное из правого крыла гуся, удобное для нас – зеркальных леворучек, вываренное в щелочи и закаленное в горячем песке. Из-под пера отца всегда выходили тонкие витиеватые письма его полковым друзьям, сдобренные подробностями нашей жизни в далеком медвежьем углу.
Одно из окон огромного кабинета отца выходило на широкий тракт, стелившийся вдали черной дорожной лентой. День-деньской последние месяцы по нему цокали копытами тяжеловозные битюги, тащившие телеги, на которых сидели закутанные в платки ссыльные. Их скарб, казалось, грозился опрокинуть каждую вторую повозку, и отец, поглядывавший на улицу, приблизительно раз в полтора часа восклицал:
- Sic transit gloria mundi![1]
Кабинет освещался двенадцатью канделябрами, свечной жир застывал в бронзовых чашах, не касаясь столов, уставленных странными диковинками: то здесь, то там мелькали деревянные божки и католические святые, индейские маски с перьями и даже набор охотника на упырей, которых еще называли вампирами. Молодость мой отец, Николай Михайлович Кологривов, полковник лейб-гвардии Конно-гренадерского (бывшего драгунского) полка и блестящий военный переводчик, провел бурно, но в меру, поскольку все его авантюры имели свойство либо давать значимые плоды, либо просто не приносить неприятностей. Атлетически сложенный в юности, он не утратил своей общей стати и к шестидесяти годам, приобретя, разве что только седину в висках да сеть глубоких морщин.
- Вот приедет твой брат… - вздыхал он все те дни, что мы сидели вдвоем в его кабинете, глядя, как в нашу белесую заснеженную Сибирь въезжают со своим скарбом горстки ссыльных. – Дай Бог, к Рождеству бы приехал, а то ведь это сколько недель конным добираться надо.
Мой брат Иван – младший и единственный оставшийся в живых сын моих родителей, сначала учился в городе – в нашем кадетском корпусе, а по его окончании отправился на службу в Петербург. Как ни противились тому родители, потерявшие на прошлой войне[2]двоих сыновей – Александра и Николая – он все же уехал. Вслед за ним через несколько месяцев уехала и мать, давным-давно мечтавшая путешествовать и ныне присылавшая милые бесполезные, но интересные отцу, вещицы из своих постоянных странствий. Родившаяся в столице, она так и не ужилась с Сибирью: ни я, ни отец, готовые провести здесь всю жизнь, не понимали ее, она же, со своей стороны закономерно не понимала нас. Отец смирился с ее долгим, уже почти двухлетним отсутствием, говоря, что радуется за нее. В те дни, стоя у окна и глядя на то, как наше далекое северное село покрывается снегом, я уже знала, что она путешествует по Италии. Должно быть, было прекрасно иметь возможность увидеть древности и блеск этой страны вживую: Колизей, римские термы, Венецию и площадь святого Марка, в спокойствии, нарушаемом кокетливым шепотом и протяжными песнями гондольеров да плеском весел, проехать по узким каналам водного города, увидеть купол Брунеллески на соборе Санта-Мария-дель-Фьоре…