Наш дом – в общем-то, не слишком высокий, а более широкий, стоял в удобном месте – одна его сторона выходила на тот самый тракт, по которому в пору зимней Екатерининской ярмарки весело звенели бубенцы, а нынче проезжали угрюмые польские бунтовщики, другая же смотрела на Пореченск, от которого к дому вела широкая подъездная дорога. Из окна своей комнаты я видела стоящую в нагорной стороне города у спуска к реке высокую белую Успенскую церковь с совсем маленькими куполами и металлическими часами на колокольне. Церквей в городе было много, все они, большие и белые, стояли, протянувшись в линию, а между ними были дома, Базарная площадь, огороды, конюшни и лавки. Из окна спальни брата можно было лицезреть вдали лес, который только и ждал, чтобы я, наконец, надела лыжи и бежала по нему, размахивая палками, до самого края, где в конце недолгого дня садилось в густом закатном мареве солнце. А на другом краю леса было и небольшое озеро, кругом заросшее длинными стеблями рогоза.

Теперь же, благодаря рассказам нашего вездесущего старика Федота, который только притворялся, когда ему надо было, то слепым, то глухим, я знала, что за этим лесом в домах покрепче и избушках живут некоторые сосланные на житье поляки. Отец по молодости служил в гвардии, а в Пореченске был земским исправником, и в его ведение входила, в том числе, слежка за ссыльными, недопущение их непристойного поведения и предотвращение заговоров. Мне же было интересно, почему они оказались именно здесь, хотя, конечно, я знала про недавнее восстание в Польше. Но всякий сверчок знай свой шесток – отец запретил мне приближаться к их домам – и это, пожалуй, стало едва ли не единственным серьезным его запретом за последние годы.

К концу ноября снег полностью укрыл всю землю на мили окрест, и я поняла, что можно выдохнуть – наступление зимы всегда было сродни какому-то беспокойному сну. Ближе всех времен года мне всегда была осень, которая в наших краях коротка и мимолетна, словно жизнь бабочки-подёнки, и скорого прихода зимы я всегда почему-то внутренне страшилась. Этот страх, будто ожог, оставленный на груди птицы зимородка, проходил в те дни, когда я видела, что зима пришла. Тогда я обреченно выдыхала, принимая ее, как неизбежность, на следующие пять с лишним месяцев.

Вот тогда-то я чувствовала, что пришла пора хотя бы ненадолго расстаться с книгами и изучением каталогов древностей и безделиц, собранных отцом, брала свои лыжи и шла в лес. И, наверное, всё бы шло своим чередом, если бы не одна из таких прогулок.