- Что ж, благодарю вас за оказанную мне милость, - послышался голос Федора Ивановича. Я вздрогнула, потому что до того сидела, погрузившись в свои мысли, а исправник тем временем продолжал.
- Горожане тоже будут вам благодарны.
- Федор Иванович, что поделать… - отец развел руками, - я должен был, хоть, так сказать, от сердца отрываю.
- Прошу меня простить, - я не должна была вмешиваться, но любопытство взяло верх, - что же вы, батюшка, отрываете от сердца, позвольте узнать?
- Ах, Софьюшка, ты ведь не знаешь! – с досадой в голосе ответил отец. – Наш второй доктор – Маховский – уезжает в Тару!
[1]Ян Казимир имеет в виду труд Генри Гайда Солтера (1823 – 1871 гг.) – британского врача, доктора медицины. В 1860 г. он, страдавший астмой, написал вышеупомянутое исследование, и на тот момент времени книга считалась лучшей работой по теме астмы.
[2]Если устранить причину, тогда пройдет и болезнь – Гиппократ (лат.)
[3]Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).
«Иртыш, превращающийся в Иппокрену»*
«Иртыш, превращающийся в Иппокрену»[1]
Очередная коробка падала прямо мне на голову. Я заметила это только в последний момент – тогда же Паша успел подхватить ее и поставить обратно на полку, до которой мне было не дотянуться. В полумраке, который невозможно было рассеять единственной лампочкой, торчавшей посреди покрытого трещинами посеревшей известки потолка, я заметила, как он сел обратно на свое место, ловко перебирая пальцами бумаги в коробке, которая стояла на одной из нижних полок. На другом конце длинной и узкой, как кишка, комнаты Ира и Дима снова о чем-то препирались – впрочем, я настолько к этому привыкла, что такое их взаимодействие уже воспринималось, как идиллия.
Было утро вторника, до обеда оставалось примерно часа три. Наручных часов у меня не было, а дергать Захарьина каждую минуту и спрашивать, сколько времени, мне не хотелось. К тому же, мы с ним с самой субботы вообще мало говорили и все больше молчали. Я не знала, чего боюсь больше: того, что если заговорю о поцелуе, то он признается мне в любви, или того, что он скажет, чтобы я забыла об этом и вообще не обращала внимания.
Самое странное во всем этом было то, что даже это неловкое молчание рядом с Пашей было таким комфортным, что меня это даже пугало. Он старательно делал вид, что мы общаемся, как и прежде и не показывал никаких признаков обиды из-за того, что я в ту ночь позорно сбежала, оставив его стоять под дождем. Мне очень хотелось отбросить всю неловкость, свои страхи, дурацкое смущение, сесть рядом с ним, взять за руку и даже обнять. Но я боялась это сделать и никак не могла переступить через себя.