[10]Ромуальд Траугутт (1826 – 1864 гг.) – польский революционер, один из руководителей восстания 1863 – 1864 гг.
Damoclis gladius
Дамоклов меч (лат.)
К утру в наши двери постучался Розанов, уставший, но довольный тем, что ему удалось благополучно привести в этот мир сразу двоих младенцев мужского пола. И дети, и их мать чувствовали себя прекрасно, а счастливый супруг крестьянки пытался всучить юному доктору гусиную тушу, однако, Розанов как-то сумел вывернуться и убежать без гуся.
Все это он рассказывал мне, потчуя батюшку каким-то дивным настоем. Тот, в свою очередь, уже успел очнуться и утверждал, что совсем ничего не помнит о вечере и ночи. Оставалось надеяться на то, что отец не лукавит, и болтовни Яна Казимира он точно не слышал.
Поляка я больше не видела – он ушел ночью и не возвращался, и я надеялась, что больше никогда не буду лицезреть его самоуверенное лицо, хотя и было понятно, что нам еще не раз придется столкнуться. Стоит ли говорить, что его внезапное признание сбило меня с толку, и почти всю ночь я просидела в гостиной без сна, глядя на то, как постепенно тают и гаснут свечи.
Почему-то из-за его слов мне сделалось страшно, и я не знала, как унять этот страх. Так же, как и не знала, почему боюсь. Его признание было неуместным – это уж точно, и, конечно, он знал об этом и о том, что я люблю Михаила. Неужели он сказал эти слова, потому что на что-то надеется… или как раз оттого, что не надеется ни на что? Кто может разгадать мысли этого странного человека?
Мне жутко хотелось спать, но я не могла уснуть – в голове вертелись и плясали странные мысли и вопросы. В какую-то минуту я задумалась: могла бы я полюбить такого человека, как Ян Казимир? Безусловно, он был красив, но на этом его достоинства для меня заканчивались, и начинались сплошные недостатки: вспыльчивый и несдержанный, он к тому же участвовал в мятеже против государя императора, которого при мне же и оскорбил, совершенно не постеснявшись. Возможно, он действительно уже не замышляет участия в заговоре или мятеже, но, безусловно, взгляды его не изменились, и в душе он остался тем же, чем и был. Пожалуй, ни одна девица с таким человеком не чувствовала бы себя спокойно. Из хорошего в нем еще оставалось то, что он очень любил своего кота, но на этом все и заканчивалось.
Однако говорил он со мной, безусловно, серьезно, и, кажется, именно это до отчаяния и пугало меня. Как рассказать о таком Михаилу, который уже знает о той встрече в лесу? И если та история в его глазах в действительности выглядела, как нечто невинное и совершенно случайное (чем и вправду была), то слова, сказанные мне Маховским накануне ночью, вполне будут способны пробудить сомнения в моей добродетели даже у моего жениха с его ангельской добротой. Вероятность того, что Михаил заподозрит меня в тайной симпатии к Маховскому, конечно, была крайне мала, однако, он совершенно точно начнет беспокоиться за меня и станет слишком много размышлять о том, почему все так вышло. Словом, я почти до самого рассвета промучилась с одной мыслью: рассказывать ли мне все моему Ангелу. Когда-то я пообещала себе, что ничего не стану от него скрывать и даже рассказала то, о чем никто не знал, но теперь просто боялась открывать ему такую тайну, не зная, чем это все закончится. Мне не хотелось видеть в его прекрасных глазах непонимание и печаль.