Перед рассветом я уснула: мне снился бесконечный заснеженный лес, темный и непроглядный, и во сне было холодно так, будто я вышла в зимнюю стужу без шубы в легком капоте, да к тому же босая. Я стояла посреди этого жуткого леса, в котором только и было что чернота ветвей и белизна снега, а потом из-за деревьев послышалось утробное рычание, загорелись зеленым огнем волчьи глаза. Еще один миг – и огромный серый волк взвился из-за ветвей и, схватив меня зубами, потащил куда-то вглубь чащи, а когда мне удалось заглянуть в его зеленые глаза, я поняла, что принадлежат они человеку, которого я знала и теперь боялась.

Утро же не принесло мне спокойствия – даже Розанов раздражал своей излишней веселостью, и я, оставив его наедине с батюшкой, который уже шел на поправку, удалилась в свою комнату лишь для того, чтобы глупо мерить ее шагами. В конце концов, ко мне пришло единственное верное решение, и я поняла, что хочу отправиться в церковь, а поскольку был понедельник, и время близилось к обеду, я понимала, что смогу застать отца Евстафия в почти пустом храме. Я решила, что те слова Яна Казимира, которые мучили меня, лучше всего подходят для исповеди, в которой мне, конечно, ни в коем случае не откажут.

Спустя три четверти часа я стояла в Успенской церкви. Было тихо и почти пусто – только у кануна было несколько человек, которые тихо шептали свои молитвы, поминая усопших и глядя на большое деревянное распятье. Солнечные лучи врывались в окна – во все четыре света – яркие прямые линии их пересекались посреди храма, и казалось, что в этом прямоугольнике света сейчас явится какое-то чудо, которого и ждешь всегда, стоя в церкви и надеясь на милость Божию.

Задумавшись, я не заметила, откуда вышел отец Евстафий, однако он сразу увидел меня и направился навстречу, кажется, уже видя мое желание поговорить. Исповедоваться ему всегда было легко – я никогда не чувствовала желания что-то утаить… кроме того случая с Яном Казимиром и нашей лесной встречей – здесь я была грешна тем, что умолчала о ней, сказав на исповеди лишь только о том, что солгала отцу. А о чем именно – так и не рассказала и намеревалась сейчас же это исправить. Заодно и поведать о признании поляка.

- Спрашивать не стану – сама, пожалуй, расскажешь, что приключилось, - вместо приветствия сказал отец Евстафий, внимательно глядя мне в глаза, - батюшка здоров ли? Весть разнеслась с утра о том, что занемог, и я молился сегодня о его здравии.

- Вчера был плох, но сегодня, Божией милостью, пошел на поправку.

- Слава Богу! – ответил священник. – Но ты, дитя, пожалуй, желаешь исповедаться?