Отец обещал, что и я когда-нибудь тоже там побываю, но пока меня впереди ждала лишь непролазная белизна зимы и пара деревянных лыж.

***

Сибирская жизнь никогда не располагала к следованию тем правилам – возможно, и негласным – которые принимались за основу где-нибудь в столицах. Простота либо стремление к внешнему лоску, с которым сибиряк не знает, что делать – две самые распространенные крайности нашей холодной стороны. Однако ж, нельзя сказать, что я считаю эти черты плохими – напротив, я всегда считала, что сибиряк – едва ли не самый радушный в мире человек. Он отдает последнее, пускает в свой дом, готовый отогреть и проводить в незнакомое место, угрюмый с виду, но поющий и разговорчивый на поверку.

Впрочем, есть ли резон об этом долго говорить? Кто жил в Сибири, тот будет полностью согласен со мной.

Пару дней назад пришло письмо от брата – он должен был приехать домой в отпуск. Мы с отцом обрадовались и стали готовиться к его приезду, пожалуй, даже слишком уж увлекшись этой целью.

Я, обычно проводившая будни, сидя в отцовской библиотеке или напротив – в высоком березняке, отмахивая по нескольку верст за день на длинных деревянных лыжах, показывала прислуге, что и куда стоит унести, иногда вспоминая о вещах, которые нужно было освежить, достав из многочисленных кладовых. В свободные минуты, уже ближе к вечеру, когда небо синело ранней темнотой, сквозь которую еще пробивался далекий свет, я останавливалась у окна в кабинете отца и глядела на тракт, который постепенно пустел. Старый отцовский кучер Федот, рассказал нам о том, что услышал от знакомцев новости из большого губернского города в трех сотнях верст от нас: похоже, в ближайшие месяцы новые ссыльные больше не приедут.

Когда родители поселились здесь больше тридцати лет назад, дом, который они приобрели у одного из купцов, уже был не самым новым. В бумагах о нем было сказано, что построили его в третьей четверти XVIII века, когда город стал окружным, но уже начал утрачивать свое прежнее значение и положение – Государеву дорогу – или Великий тракт – незадолго до этого сместили южнее. Построил дом, изначально небольшой, а потом постепенно дополнявшийся пристройками, купец Иван Круглов, хваткий и умный, ведший торговлю солью и специями, имевший какие-то связи с заграничными торговцами. Отец часто показывал мне старинный, весь выцветший и почти рассыпающийся на глазах план дома. Кое-где, например, в той части рисунка, где на деле находилась моя спальня, план был прорисован и виден очень плохо. Отец часто задавался вопросом, нет ли в доме мест, о которых мы чего-то не знаем, однако, вопрос этот всегда был словно обращен куда-то в воздух. Я же слушала его и думала, что потайные комнаты – удел огромных таинственных замков, где-нибудь в Италии или Испании. У отца лежал экземпляр польской версии зловещего романа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», из которого у меня хватило сил при помощи словаря перевести лишь одну главу. И после того все подобные высказывания отца о потайных комнатах почему-то прочно стали соотноситься у меня именно с этой книгой.