У нас всеми погодными приметами ведала Варя – она любила, стоя на кухне, подбоченясь и слегка теребя фартук, уставившись куда-то в потолок, вещать об этих приметах в те минуты, когда ждала, чтобы снять с чугунной английской плиты готовое блюдо.
- У нас с Татьяной батюшка шибко коленом маялся. Ушиб он его один раз, так с тех пор все на погоду и болело. Заболит летом – значит, дождь пойдет. Зимой – то к тому, что похолодает. А эта примета, что на Мефодия или на Купалу – тут ваша правда. На моей памяти ни разу такого не бывало. А ну, представьте себе! Целых сорок дней дождя – вся картошка сгниет! Тетка моя однажды видела такое – говорит, что у одной ее соседки дом съехал и едва в погреб не провалился.
Потом она стала помешивать в большой медной миске икряник, который решила подать к обеду.
- Это для нашей казанской барышни – силы восстановить. Больно они уж расхворались тут у нас – то одно, то другое. Сегодня вот кашель их одолел, так я Таню отправила к ней, чтобы отнесла горячее молоко с медом и маслом.
Было время обеда, и ни отца, ни Вани, ни Михаила не было. В доме стояла непривычная тишина – в последнее время по комнатам все время кто-то ходил, вел какие-то беседы, смеялся и тому подобное. Что ж, Катерина с утра уже успела разболеться – это было не слишком-то удачно, учитывая, что Ваня наверняка собирался объявить об их помолвке. Но поскольку я бессовестно подслушала их разговор, беседу о матримониальных планах моего брата я заводить не собиралась, и пообещала Михаилу, что буду ждать той минуты, когда Ваня обо всем объявит сам. Ну а если Катерина умудрилась простудиться, не выходя из дома, то вряд ли объявление состоится сегодня.
- Я уж Тане сказала, мол, ты барышне предложи доктора позвать. Правда, Анатолия Степановича нынче нет, а вместо него… ну, сами знаете, Ян Казимир этот, который нынче заделался Иваном Адамовичем. Он, я слышала, завтра уже уезжает в Тару, так может, напоследок бы зашел, посмотрел Катерину Аполлоновну. Но Таня говорит, она ни в какую – как услышала его имя, то чуть не в плач ударилась. «Нет», - говорит, - «Не подпускайте ко мне этого человека!». Таня, а вы знаете, она у нас из пугливых, и та уже его бояться перестала – знает, что плохого от него никто не видел – говорит ей, мол, ничего с нем страшного нет, но она чуть ли не в крик, и все тут. Так что только и остается, что выпаивать ее молоком и всем прочим.
- Схожу-ка я, да напугаю ее бараньим жиром, - вырвалось у меня. – Что ни день, то Катерина у нас как-нибудь да страдает.
Мне не хотелось, чтобы Варя слышала мое раздражение, да и, если бы она знала, что наша гостья уже не просто девица, а вполне себе невеста моего брата, то она бы расценила мои слова, как проявление ревности. Я постоянно думала об этом, понимая, что моя язвительность в сторону несчастной Катерины Аполлоновны даже мне самой кажется немного странной, но деть ее никуда не могла. Ваня вздумал жениться слишком поспешно (впрочем, мне ли упрекать его за это) на девушке, о которой мы ничего толком не знали. Я успокаивала себя тем, что желаю брату счастья, а потому, конечно, размышляю о том, сможет ли это счастье составить именно Катерина – красивая, умная, богатая, но все же довольно странная. Ваня был добрым и, как мне всегда казалось, слишком доверчивым, и я боялась, что его чувства могут быть обмануты. Мне не хотелось видеть в его светлых глазах боль от разочарования в любви. Правда, с чего я вдруг взяла, что Катерина может обмануть его – мне тоже было непонятно. Но Ваня, хоть и был моим старшим братом, почему-то казался мне слишком наивным для этого мира, и я боялась за него, скорее, как старшая сестра. Если бы здесь были Ника и Саша, они бы наверняка успокоили меня, и с ними я могла бы быть уверенной в том, что ничего страшного не произойдет. Ваня же будто бы играл со мной в старшего брата – старался иногда в чем-то поучать меня, успокаивал даже тогда, когда сам точно не знал, все ли хорошо, а когда мы были младше, возился со мной чаще, чем со своими друзьями-мальчишками. Но за то время, что он провел в Петербурге, мы словно бы отдалились. Нет, не стали любить друг друга меньше, но иногда не знали, как подступиться друг к другу, потому что детские годы уже давно прошли, и прежние предметы разговоров уже не годились, а взрослые беседы мы вести не научились. Оттого я иногда чувствовала себя немного неловко в его присутствии, иногда – боялась того, что он в душе так и не вырос. Наверное, это было из-за того, что оба мы, будучи маленькими, росли как два младших ребенка, которых опекали старшие братья. А потом их не стало, и все стало совсем другим.