На мгновение он запнулся. «Виталик». Звучало немного натянуто, но я не стал цепляться.
— Колись, Виталик, что за проблемы? Может, помогу.
— Это вряд ли. Мне сейчас никто не поможет...
— Из дома сбежал?
— Угу.
— Почему?
Он молчал, теребя молнию на куртке. Потом, словно собравшись с духом, задрал рукав спортивной кофты.
На предплечье, выше запястья, синели свежие пятна. Гематомы. Отпечатки пальцев. Кожа тонкая, вены просвечивают.
Меня пробило током. Всплыло в памяти лицо младшей сестры. Год назад. Побои, синяки, страх в глазах. Тот гад, её бывший, слинял за границу сразу после избиения, иначе я бы его убил. Год прошёл, а злость не утихла. Видеть беспомощность — для меня как красная тряпка для быка.
— В полицию нужно обращаться, — сказал я серьёзно, стараясь не рычать.
— Нельзя, — он быстро опустил рукав. — Меня домой вернут, и будет только хуже. Там всё схвачено... Я уже пытался.
— У меня знакомые есть. Нормальные люди. Они помогут. Поехали, я отвезу.
— Нет. В этом городе мне не помогут.
— И чего делать будешь?
— Жильё искать. Мне три недели нужно пересидеть где-то. Перекантоваться.
— А что потом?
— А потом моей опеке конец. Мне исполняется двадцать один. Я что-нибудь придумаю. А не придумаю — перепишу всё, как они требуют, и буду жить спокойно.
— Кто требует?
— Мачеха и опекун. Любовник её. — Голос у пацана стал тихим. — По завещанию всё осталось мне. Она не при делах. До двадцати одного года опекун контролирует все мои расходы. Сам при этом тратить не может, только отчитывается. Через три недели я получаю полную свободу. Могу принимать решения сам. Хочу — им всё отпишу, хочу — на благотворительность спущу.
Он перевёл дыхание, и я заметил, как дрожат его ресницы.
— Правда, когда я сказал, что так сделаю... мне сказали, что сделают мне справки задним числом. Положат в клинику. Буду доживать жизнь овощем. Они держат меня рядом только ради добровольной передачи имущества. Если не перепишу — они мне жизни не дадут. Синяки — это... воспитательные меры.
— Ты сейчас серьёзно? — Я смотрел на него, не веря ушам. Звучало как сценарий дешёвого триллера, но синяки были настоящими. Страх в глазах — тоже.
— Угу. Два месяца почти. Со смерти отца. Других родственников нет. А связи у опекуна есть... Везде.
— Три недели, говоришь?
— Да.
Я посмотрел на тёмное небо, на мокрый асфальт. Оставлять его здесь — подписать приговор. Замёрзнет, или его найдут «воспитатели».
— У меня трёшка, — сказал я, сам удивляясь своей импульсивности. — Можешь пожить у меня. Но взамен мне нужна помощь в салоне.
Парень замер.