Алла тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Она слушала романс — ту часть, где мелодия поднимается и замирает на высокой ноте, как птица, зависшая в восходящем потоке. В её глазах что-то изменилось — неожиданно набежала тень, быстрая, почти неуловимая.

— Эдуард уехал, — произнесла она. Негромко, под музыку — так, что услышал только я. — Неделю назад, в Китай.

— Знаю.

— Помолвка отложена на неопределённый срок.

Она помолчала. Лена перешла к медленной части романса, той, где мелодия спускалась на нижний регистр.

— Мать расстроена, конечно. Она уже видела меня баронессой.

— А вы? — спросил я.

Она посмотрела на меня — быстро, словно не ожидала вопроса. Потом отвела взгляд.

— Я… не знаю, что чувствую. Облегчение — да. Эдуард хороший человек, но… — она подбирала слова. — Не мой герой.

Скрипка запела выше — мать вела мелодию к кульминации, к той ноте, на которой сердце сжимается, даже если не знаешь слов.

— Шувалова встречалась с отцом Эдуарда, — продолжила Алла. — Настенька мне рассказала, она дочь одной из подруг графини. Антон Яковлевич, по её словам, вылетел из собственного кабинета цвета варёного рака. С тех пор тема помолвки в семье Майдель не поднимается. Так что…

Она повернулась ко мне. В мягком свете свечей её лицо выглядело иначе, чем обычно. Без привычной маски вежливости, которую носят все аристократки. Настоящее, открытое, даже уязвимое.

— Так что пока я свободна, Александр Васильевич. По крайней мере — на ближайшие месяцы.

Музыка заполняла тишину — но между нами тишина была другой. Плотной, осязаемой, как воздух перед грозой.

Я посмотрел на неё. На её глаза — тёмные, тёплые, с золотистыми крапинками, которые были видны только вблизи, только в свете свечей. На губы, которые чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от того, что она сказала больше, чем собиралась. На руки, лежавшие на коленях, — тонкие, с длинными пальцами, с браслетом нашей работы на левом запястье.

Полтора века. Я прожил полтора века, и за это время видел многое. Войны и мир. Расцвет и упадок. Любовь и потерю. В прошлой жизни у меня была женщина — та, с которой я провёл сорок лет и которую похоронил. Я знал, что такое любовь. Знал, как она начинается — не с молнии и грома, а с тихого, почти незаметного сдвига внутри, когда вдруг понимаешь, что человек рядом с тобой — не «рядом», а «вместе». И что без этого «вместе» мир становится тусклым и холодным.

Я знал это чувство. И узнавал его — сейчас, на этом диване, в этой гостиной, под мелодию старого романса.

Но я не мог сказать ей. Не здесь и не сейчас. Пока между нами сословная пропасть, нужно хранить молчание. И поэтому я сделал то единственное, что мог. Не словом — жестом. Моя рука накрыла её руку.