— Дервиз. Хотя, полагаю, настоящий заказчик — другой человек, который прячется за чужой спиной. — Я не стал называть имя Бертельса вслух. В музейном зале у стен бывают не только картины, но и уши.

Алла сжала кулаки — машинально, на секунду, потом разжала. Я заметил: не испуг, а злость. Она была не из тех, кто долго пугается. Скорее из тех, кто злится, а потом действует.

— Нам лучше уйти, — сказала она. — Но не через главный вход.

Катерина, молчавшая всё это время с невозмутимостью сфинкса, негромко кашлянула.

— Я знаю выход, — произнесла она тоном человека, сообщающего очевидное. — Через служебный коридор можно выйти на Миллионную.

Алла посмотрела на Катерину с выражением, в котором благодарность мешалась с лёгким удивлением.

— Я знакома с людьми, которые могут быть полезны, — невозмутимо пояснила Катерина. — Это моя работа.

Компаньонка исчезла и вернулась через три минуты с пожилым мужчиной в музейной форме. Он окинул нас быстрым взглядом, кивнул Катерине и молча двинулся вперёд.

Мы шли за ним через изнанку Эрмитажа. Служебные коридоры не имели ничего общего с парадными залами: потёртый линолеум, трубы под потолком, запах краски из реставрационных мастерских, штабели деревянных ящиков с маркировкой, тусклые лампы. Изнанка великолепия. Как обратная сторона ювелирного дела — функциональная, некрасивая, но без неё великолепие не существует.

Смотритель довёл нас до неприметной двери, выходившей во внутренний двор. Достал связку ключей, отпер замок.

— Налево и через арку — Миллионная, — сказал он. И добавил, обращаясь к Катерине: — Замок запру сам. Не беспокойтесь.

— Благодарю, Пётр Степанович.

Мы вышли во двор. Мартовский воздух ударил в лицо — влажный, свежий, пахнущий рекой. После музейного тепла он показался ледяным.

Прощание вышло коротким. Катерина стояла в двух шагах — снова на рабочей дистанции, снова в режиме деликатного невмешательства.

— Мне нужно усилить меры безопасности, — сказал я. — До конца конкурса наши встречи станут ещё реже.

— Я понимаю, — кивнула Алла. — Будьте осторожны, Александр Васильевич. И звоните мне, если будет время.

Она протянула руку. Я пожал её ладонь. Снова чуть дольше, чем требовал этикет и чуть короче, чем хотелось.

— Я не забыл, что хотел сказать, — произнёс я тихо. — Но не здесь и не сейчас. Когда придёт время — вы узнаете первой.

Алла посмотрела на меня. В её глазах было то, что бывает у людей, которым бросают верёвку над пропастью: не уверенность, не радость, но надежда.

— Я подожду, — тихо сказала она. — Сколько нужно.

Они ушли — Алла и Катерина, — быстрым шагом, не оглядываясь. Я стоял во дворе один и смотрел, как два силуэта скрываются за аркой, ведущей на Миллионную.