— Пустите, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Мне больно.

— Больно? — он сжал сильнее. — Вы должны привыкать. Я не люблю, когда меня отменяют. Я не люблю, когда мне перечат. Вы моя невеста. Моя. А мои вещи не отменяют примерки.

Он развернул её к себе. Взял за запястья, резко, грубо. Большие пальцы вдавились в тонкую кожу с внутренней стороны, туда, где проступают голубые жилки. Эля вскрикнула, коротко, сдавленно. Романов сжимал её запястья и улыбался. Ему нравилось. Герман видел это по его глазам, тот особый блеск, который появляется у людей, получающих удовольствие от чужой боли.

Герман дёрнулся.

Не осознанно, инстинктивно. Мышцы сработали раньше, чем мозг успел напомнить про ошейник. Он сделал полшага вперёд и замер. Ошейник нагрелся мгновенно, иглы предупреждения впились в кожу. Красный огонёк датчика замигал. Электричество гудело под кадыком, готовое сорваться в разряд.

Он стоял, дрожа от напряжения, и смотрел на руки Романова, сжимающие запястья Эли.

Романов обернулся. Его улыбка стала шире.

— Что, пёс? Хочешь что-то сказать? — он не отпускал её. Напротив, сжал чуть сильнее. Эля закусила губу, чтобы не закричать. — Давай. Скажи. Сделай шаг. Я с удовольствием посмотрю, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище, цербер на полу, с пеной у рта, с выпученными глазами. Хочешь устроить представление?

Герман молчал. Ошейник гудел. Он заставил себя отступить. Шаг назад. Ещё один. Снова к двери. Снова в позу статуи. Каждое движение давалось с трудом, мышцы не слушались, инстинкт требовал броситься вперёд.

— Вот и умница, — Романов наконец отпустил Элю. На её запястьях остались красные следы, глубокие, отчётливые, с чёткими контурами пальцев. Через час они станут синяками. Он знал это. Он рассчитывал силу. — А вы, дорогая, будьте послушнее. Я не люблю непослушных невест. У меня есть методы воспитания. Спросите у моей первой жены. Ах да, вы не сможете, она же в могиле.

Он улыбнулся и поправил пальто. Достал из кармана платок, вытер пальцы, те, которыми сжимал её запястья. Как будто испачкался.

— Примерка завтра. В девять. Я лично прослежу, чтобы вы не опоздали.

Он ушёл, даже не взглянув на Германа. Автомобиль заурчал и укатил.

В гостиной повисла тишина. Эля стояла посреди комнаты, прижимая запястья к груди. На коже уже проступали багровые полосы, скоро они станут фиолетовыми, потом жёлтыми, потом сойдут. Но до свадьбы не успеют. Она пойдёт к алтарю с синяками. Может быть, он этого и добивался.

— Дай посмотрю, — сказал Герман.

Она не ответила. Он подошёл ближе. Остановился в шаге.