— Мне не было больно, — сказал он.

— Лжёшь.

— Церберы не лгут.

— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не шепчут признания по ночам. Церберы не смотрят на подопечную так, как ты смотришь на меня. Ты не цербер. Ты человек. И тебе было больно. Я чувствовала, как ты дрожал. Я видела твои глаза. Я чувствовала твою боль через свою ладонь. Но ты не убрал руку, — она помолчала. — Почему?

Он долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Потому что ты просила.

— Я не просила. Я просто взяла твою руку и прижала к щеке.

— Ты просила. Не словами. Глазами. Всем собой. Всем, что ты есть. Ты просила: «Будь со мной. Почувствуй меня. Не уходи». Я почувствовал.

Её губы дрогнули. Она не улыбнулась, но была близко. Очень близко.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь ты знаешь. Не только на словах. На деле. Я с тобой. Даже когда больно. Даже когда запрещено. Даже когда весь мир против. Я прижму твою руку к своей щеке, и пусть нас бьёт током, я не отпущу первой.

Он смотрел на неё. В его груди что-то росло, горячее, огромное, невыносимое. То, чему он так долго не давал имени. То, что она знала. То, что он сказал ночью, не сказав.

— Я не достоин, — произнёс он. — Ты знаешь это. Я грязный. Я сломанный. Я убивал. Я брал шлюх. Я пил «пыль». Я...

— Ты Герман, — перебила она. — И я не хочу слышать про «не достоин». Ты сидел у моей постели три ночи. Ты терпел разряд, чтобы я не плакала. Ты слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это красиво. Ты говорил со мной ночью, и это были самые честные слова, которые я слышала в жизни. Ты сказал, что я заполнила твою пустоту. А ты заполнил мою. Если это не достоинство, я не знаю, что такое достоинство.

Она повернулась и пошла к двери. Он смотрел ей в спину, тонкую, прямую, напряжённую. У порога она остановилась.

— Герман.

— Да.

— До свадьбы тринадцать дней.

— Знаю.

— Я не хочу выходить за него. Но я не могу остановить это. Я никто. У меня нет власти. У меня нет ничего.

— Знаю.

— Ты можешь? — она повернулась. — Ты можешь остановить это?

Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом сказал, тихо, но твёрдо:

— Я думаю.

— Думаешь о чём?

— О том, как вытащить тебя отсюда. Из этого дома. Из этого контракта. Из этой жизни. Я не знаю как. Пока не знаю. Но я думаю. Каждую ночь. Каждый день. Я не отдам тебя ему. Не знаю, как это сделать, но не отдам. Слышишь? Не отдам.

Эля смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах что-то вспыхнуло, не надежда, нет, надежда была слишком опасна. Что-то другое. Что-то похожее на веру.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. Я умею ждать. Ты научил меня. Ты научил меня стоять у двери и считать минуты. Ты научил меня терпеть. Ты научил меня надеяться, даже когда надежды нет. Я буду ждать.