Она шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло полшага. Он чувствовал тепло её тела. Слышал её дыхание, частое, но ровное. Видел, как бьётся жилка на её шее, быстро, трепетно, как крылья пойманной птицы.

— Ты говоришь, что не можешь коснуться меня без боли. Но ты касался. Много раз. Той ночью, когда я болела и ты держал мою руку, тебя било током, а ты не отпускал. Твоя ладонь была горячей. Я помню. Когда ты поправлял моё одеяло, я чувствовала твои пальцы через ткань. Когда ты сидел в углу моей спальни три ночи подряд, это тоже было прикосновение. Может быть, самое важное. Ты был рядом. Ты не ушёл. Ты остался. Это больше, чем просто коснуться. Это больше, чем просто быть.

— Это другое. Это не...

— Я знаю, что такое настоящая боль, — перебила она. — Я жила с ней всю жизнь. Меня трогали без спроса. Меня осматривали как лошадь. Меня лапал Романов, ты видел. Ты стоял и смотрел. Его пальцы на моих запястьях, его губы на моей шее, это была боль. Настоящая. А то, что чувствуешь ты, когда сидишь рядом, когда поправляешь одеяло, когда смотришь на меня, это не боль. Это плата. Ты платишь за то, чтобы быть рядом. Собой. Своим телом. Своей свободой. И я... — она запнулась. — Я не могу заплатить тебе тем же. У меня нет свободы. У меня нет ничего. Но у меня есть я. И я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я не боюсь. Я с тобой.

Она протянула руки. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Он смотрел на неё, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто.

Она взяла его правую руку, ту, что в перчатке, ту, что висела вдоль тела. Взяла осторожно, двумя пальцами, как поднимают раненую птицу. Её пальцы были тонкими, белыми, особенно по сравнению с его грубой кожаной перчаткой. Он не сопротивлялся. Просто смотрел на неё, затаив дыхание.

Она поднесла его руку к своему лицу. Медленно. Торжественно, как совершают ритуал. Как будто это был самый важный жест в её жизни. Может быть, так и было.

Она прижала его ладонь к своей щеке. Закрыла глаза.

Разряд прошёл через перчатку.

Он был слабее, чем без неё, ткань немного гасила ток, но всё равно больно. Иглы впились в позвоночник, в нервные узлы. Мышцы предплечья свело судорогой. Ошейник предупредительно нагрелся и завибрировал, система зафиксировала контакт с объектом. Но полного разряда не последовало: перчатка смягчала касание, система распознала его как «непрямой». Пограничное нарушение. Терпимое наказание.

Боль пульсировала в руке, острая, жгучая, она волнами расходилась от ладони к плечу и дальше, к позвоночнику, к затылку. Он стиснул зубы. Под намордником желваки заходили ходуном. Каждая секунда длилась вечность. Но он не двинулся. Не убрал руку. Не отшатнулся.