Там, где подписывают контракты кровью. Там, где инструктируют новичков. Там, где наказывают.

Дверь в подвал была открыта. Изнутри тянуло сыростью и чем-то ещё, металлическим, солёным. Герман знал этот запах. Запах старой крови, въевшейся в камень.

— Снимите с него верх, — распорядился Матиас, отходя к стене.

Рубашку срезали. Не расстегнули, именно срезали, вместе с ремнями, на которых держался намордник. Кто-то из охраны схватился за край стали, и Герман впервые издал звук, низкий, горловой рык.

— Оставьте намордник, — велел Матиас. — Глава сказал: он должен быть в нём.

Германа приковали к стене. Цепи вбили в камень давно, может, десятилетия назад. Может, здесь держали других церберов до него. Может, он не первый, кого наказывают за то, что посмел быть человеком.

Первый удар обрушился на рёбра.

Потом второй. Третий.

Били профессионалы. Не убивали, калечили. Так, чтобы боль была невыносимой, но сознание не гасло. Так, чтобы каждая секунда растягивалась в вечность. Так, чтобы он запомнил.

Герман не кричал. Он вообще не издавал звуков. Только дыхание через намордник, частое, свистящее. Только хруст собственных костей. Только вкус крови, стекающей по подбородку под сталь.

Он думал о ней.

Это было глупо. Идиотски. Непрофессионально. Он должен был думать о том, как выжить. О том, как минимизировать ущерб. О том, кто и что рассказал. Но он думал только о том, что она проснётся через час. Позовёт его. А его не будет за дверью.

Кто-то ударил его по лицу. Намордник звякнул, впившись в скулы. В глазах потемнело.

— Достаточно.

Голос Главы Клана. Герман поднял голову, насколько позволяли цепи. Глава стоял в дверях, худой, высокий, в идеально отглаженном костюме. Он не смотрел на Германа. Он смотрел сквозь него.

— Три месяца, — произнёс Глава, и голос его был спокоен, как вода в глубоком колодце. — Три месяца ты выполнял контракт. Три месяца ты был образцовым цербером. А потом... — он сделал паузу. — Что случилось потом, Герман?

Герман молчал. Кровь капала на пол.

— Мне доложили, что между тобой и подопечной возникла связь, — слово «связь» он произнёс так, будто это была болезнь. — Что она ставит тебе чай. Что ты сидишь у её кровати. Что она прикасалась к тебе. Это правда?

Герман молчал.

— Отвечай.

— Подопечная... — голос Германа был хриплым, искажённым намордником, — не нарушала правил.

— Я спросил не об этом.

— Я выполнял контракт. Охранял. Следил. Не прикасался без перчаток. Не причинял вреда.

Глава подошёл ближе. Остановился в шаге, так, чтобы не запачкать туфли кровью.

— Ты знаешь, что мне доложили? — спросил он почти дружелюбно. — Что ты смотрел на неё. Не как цербер. Как мужчина.