Его пальцы на её запястьях чуть сжались, самую малость, но она почувствовала. И его голос, когда он заговорил, был ниже обычного. Глуше. Тяжелее.

— Звери не бьют своих. Успокойся.

Эля затихла.

Не потому что он приказал. Не потому что испугалась. А потому что он сказал «своих». Он, пустой, бесчувственный, механический цербер, только что назвал её своей. Не подопечной. Не хозяйкой. Не активом. Своей.

Она подняла на него глаза. Его лицо было скрыто сталью, но над металлом, в серых глазах, что-то было. Не пустота. Не безразличие. Что-то другое. Что-то, чего она раньше не видела.

— Своих?.. — её голос дрожал, но теперь не от ярости. — Я тебе никто. Ты сам сказал. Мы друг другу никто. Просто два хищника в одной клетке. Я тебе не своя. Ты мне не свой. Мы чужие. Мы всегда были чужими.

Он смотрел на неё. Долго. Затем разжал пальцы и отпустил её запястья.

— Верно, — сказал он. — Никто.

И всё. Одно слово. Как пощёчина. Как ледяная вода. Как дверь, захлопнувшаяся перед носом.

Эля отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Её руки безвольно повисли. Кровь с разбитых костяшек всё ещё капала на пол, кап, кап, кап, но она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Только пустоту. Такую же, как у него.

— Конечно, — сказала она тихо. — Никто. Ты прав. Ты всегда прав.

Она повернулась и пошла обратно, на свою половину. Обогнула ширму. Опустилась на край кровати. Свеча на туалетном столике догорала, пламя металось на сквозняке.

В комнате воцарилась тишина. Тяжёлая. Вязкая. Как болото.

_____

За ширмой Герман стоял, не двигаясь.

Она била его. Плакала. Кричала, пока не сорвала голос. Разбила костяшки о его намордник. А он, он стоял и ничего не делал. Не потому что не мог. Потому что не имел права. Потому что каждое слово, которое рвалось из горла, «тише», «не плачь», «я здесь», было под запретом. Ему нельзя было чувствовать. Нельзя было утешать. Нельзя было быть человеком.

Он посмотрел на свою правую перчатку. На ней осталась кровь, там, где он коснулся её пальцев. Тёмное пятно на чёрной ткани. Он поднёс перчатку к наморднику, туда, где под сталью прятался его рот, и замер. Ему показалось, что он чувствует запах её крови. Но намордник отбил обоняние. Это была иллюзия. Или память.

Он опустил руку и сжал кулак.

«Звери не бьют своих». Он сказал это. Вслух. Ей в лицо. И это было хуже, чем признание. Хуже, чем поцелуй. Хуже, чем любое другое слово, которое он мог произнести. Потому что теперь она знала. Знала, что он не просто функция. Не просто пёс. Что она для него своя. И от этого знания назад дороги не было.