Герман закрыл глаза. Имплант в шее пискнул, проверка. Пульс учащён. Уровень агрессии повышен. Но не до критического. Он выровнял дыхание.

Работа. Думать о работе. О Борисе. О ключе. О Романове, который скоро приедет. О мести. О всём, что имело значение до неё.

Но в голове звучал её сорванный голос: «Сделай хоть что-нибудь!».

Он сделал. Он назвал её своей. И теперь ему придётся жить с этим.

_____

Вечером Марта, пришедшая с ужином, ахнула, увидев разгром. Осколки зеркала на полу. Разбросанные вещи. Разбитая пудреница. И кровь, несколько капель на половицах.

— Госпожа! Что случилось?!

— Ничего, — ответила Эля, не поворачиваясь. Она сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и смотрела на дождь. — Убирай и уходи.

Марта поджала губы, но ничего не сказала. Молча собрала осколки, вытерла кровь, поправила сбитый ковёр. Уходя, она бросила быстрый взгляд на ширму, туда, где стоял он. Что-то в его позе изменилось. Он стоял не так прямо, как обычно. Его плечи были чуть опущены. Голова чуть наклонена. Цербер, который никогда не показывал усталости, сейчас выглядел вымотанным.

Марта прикрыла дверь и ушла.

_____

Ночью Эля не спала. Снова.

Кошмары вернулись, хуже прежних. Ей снился будущий муж: высокий, холёный, с холодными глазами коллекционера. Он ходил по комнате, разглядывал её, как экспонат.«Хороший экземпляр, — говорил он кому-то невидимому. — Молодая, породистая. Будет стоять в спальне. Только надо сломать. Сломанные лучше подчиняются».

Она просыпалась в поту и снова проваливалась в тот же сон. И так до рассвета.

Когда небо за окном начало сереть, она сдалась. Села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму.

— Эй, — позвала она хрипло.

— Да.

— Ты не спал?

— Нет.

— Почему?

— Я сплю полтора часа. Этого достаточно.

Эля помолчала. Потом сказала:

— Иди сюда.

Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах, как всегда. Намордник блестел в сером утреннем свете. Глаза над металлом уставшие.

— Дай руку, — приказала она.

Он протянул ей правую руку в перчатке. Эля взяла её, повернула ладонью вверх и положила сверху свою, разбитую, с запёкшейся кровью на костяшках.

— Ты сказал, что звери не бьют своих. Это правда. Но ты так и не ответил: я тебе кто?

Он молчал. Она видела, как напряглись его челюсти под ремнями намордника. Как кадык дёрнулся, он сглотнул.

— Ты та, кого я не могу защитить, — сказал он наконец. — Та, с кем я заперт. Та, кто снится мне по ночам и не даёт покоя днём. Та, кто бьёт меня, а потом плачет. Та, кто называет псом, но при этом говорит «мы».

Эля смотрела на их руки, её, маленькую и разбитую, и его, огромную в чёрной перчатке. И думала: он сказал больше, чем за весь месяц. Он сказал всё.