Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Эля замерла.

— Я думал, ты знаешь, — сказал он глухо. — Я думал, это очевидно.

— Ничего не очевидно, — ответила она. — Особенно с тобой.

— Тогда слушай. Я терплю намордник. Терплю унижения. Терплю твои приказы. Терплю этот чёртов особняк. Не только ради мести. Ради тебя тоже. Потому что если я уйду, если меня заменят, ты останешься одна. С Виктором. С Борисом. С Романовым. С людьми, которые не будут стоять за ширмой. Которые не наденут намордник. Которые сломают тебя до того, как ты успеешь взлететь.

Эля молчала. Она смотрела на ширму, на шёлк, на павлиньи перья, на свои собственные надписи, и понимала: он только что сказал правду. Не всю. Но достаточно.

— Ты не мой защитник, — произнесла она медленно. — Ты мой тюремщик.

— Я и то, и другое. Так вышло.

— И ты думаешь, это что-то меняет?

— Ничего. Просто теперь ты знаешь.

Эля отвернулась к окну. Вороны дрались за ветку. Ворона с белым пятном так и не вернулась. Вместо неё на верхушке дуба сидела новая птица, поменьше, моложе. Жизнь продолжалась. Даже здесь. Даже в клетке.

— Ладно, — сказала она. — Я услышала. А теперь забудь этот разговор. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё твоя хозяйка. Ничего не изменилось.

— Да, — ответил он. — Ничего.

Но оба знали, что это неправда.

_____

Вечером Марта принесла ужин и, оглядев комнату, заметила перемену. Разгром был убран. Треснувшее зеркало висело на месте, Эля не позволила его снять. Кровь с пола отмыта. На подоконнике лежал блокнот с новыми записями. И за ширмой, на его половине, теперь стоял стул, старый, деревянный, с потёртой обивкой. Он попросил. Она приказала. Марта принесла.

— Госпожа, — сказала Марта, ставя поднос, — вы в порядке?

— В порядке.

— А он? — она кивнула на ширму.

— А он пёс. Псы всегда в порядке, пока выполняют команды.

Марта покачала головой, но ничего не сказала. Она уже поняла: эти двое странная пара. Они ненавидели друг друга. Они использовали друг друга. Но они были нужны друг другу. И это было опаснее любой ненависти.

Когда Марта ушла, Эля взяла чашку с чаем, подошла к ширме и остановилась.

— Ты попросил стул, — сказала она.

— Ты приказала.

— Я приказала. Но ты попросил. Это прогресс.

— Прогресс в чём?

— В том, чтобы быть чуть менее псом и чуть более человеком.

Пауза. Затем:

— Я не хочу быть человеком.

— Почему?

— Потому что человеку больно. А зверю нет.

Эля прижалась лбом к шёлку. Закрыла глаза.

— Зверю тоже больно. Просто он этого не показывает.

За ширмой было тихо. Она знала: он слышит. Он понимает. Но он ничего не скажет. Потому что сказать значит признать. А признать значит стать ещё на шаг ближе. А этого они оба не хотели.