— Тогда почему ты уходишь?! Ты должен быть здесь! Ты должен отвечать на мои вопросы!

— Потому что я не могу на них ответить.

Он открыл дверь и вышел. Дверь закрылась, не хлопнула, не грохнула. Тихо, аккуратно. Как будто он даже в гневе контролировал каждое движение.

Эля осталась одна.

Она сидела на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами, и смотрела на дверь. Внутри что-то клокотало, не гнев, нет. Что-то другое. Что-то горячее и острое, что она отказывалась называть. Она столько раз представляла, как унижает его, как приказывает, как заставляет страдать. Но сейчас, глядя на его обожжённую руку, она чувствовала не торжество. Она чувствовала боль.

И это пугало её больше всего.

«Нет. Нет-нет-нет» . Она зажмурилась, прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали. Костяшки, зажившие после той истерики, снова заныли.«Я не буду жалеть его. Он монстр. Он пёс. Он цербер. Он тот, кто держит меня в клетке. Он функция. Пустота. Никто».

Она повторяла это как мантру, как заклинание, как щит. Но перед глазами стояла его рука, обмотанная бинтом, с жёлтыми пятнами мази, с волдырями на запястье. И она знала: каждое слово, которое она говорит себе сейчас, ложь. Он не пустота. Давно уже не пустота.

Эля встала и подошла к окну. Вороны уже проснулись, дрались за ветку, как всегда. Ворона с белым пятном так и не вернулась. На её месте сидела другая, помельче, с тусклым оперением. Жизнь продолжалась.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась думать о деле. О Борисе. О ключе. О плане. О Романове. Но мысли возвращались к нему. К его руке. К его голосу. «Контракт разрешает многое. Но не всё».

Что он имел в виду? Что контракт не разрешает ему чувствовать? Не разрешает заботиться? Не разрешает быть человеком? Или что-то другое, то, о чём она не знала?

Она не находила ответа.

— Эй, — позвала она, не оборачиваясь.

Тишина.

— Ты уже вернулся, я знаю. Я слышала, как открылась дверь.

Пауза. Затем из-за ширмы:

— Да. Я на посту.

— Ты так и не ответил. Что ты имел в виду, «контракт разрешает не всё»?

Он помолчал. Потом сказал:

— Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Разрешает отдёрнуть руку, если подопечная причиняет вред. Разрешает оттолкнуть. Даже ударить, если угроза серьёзная.

— Но ты не оттолкнул. Ты терпел.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты была в бреду. Ты не соображала. Ты не угрожала мне осознанно. И... — он замолчал.

— Что, и?

— И я не хотел делать тебе больно.

Эля замерла. Вот оно. Сказано вслух. Не «контракт не разрешал». Не «это было нецелесообразно».«Я не хотел делать тебе больно» . Простое, человеческое признание, которое стоило ему больше, чем все ожоги вместе взятые.