Он будет её трогать.

Герман открыл глаза и пошёл к комнате Эли.

Я ношу намордник не для неё. Для себя. Чтобы не забывать, кто я. Зверь. Грязный цербер. Я убивал. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал шлюх, не снимая штанов до конца. Я грязный. Но она чистая. Белая. Как её платье.

А этот... этот Романов. Он думает, что имеет право. Потому что у него нет намордника. Потому что он человек. А я собака. Но я хотя бы знаю своё место. А он своё нет.

Или знает. И в этом всё дело.

Он постучал в дверь. Эля открыла не сразу. Когда открыла, Герман увидел: она тоже не спала. Глаза красные, веки припухшие. Но спина прямая. Подбородок вздёрнут. Она всегда так держалась перед ним, как маленькая королева перед цепным псом. Сейчас это выглядело отчаянно.

— Сегодня приедет Романов.

— Я знаю, — она отвернулась. Прошла к окну. Встала спиной к нему. — Мне вчера сообщили. Три раза. Чтобы я не забыла.

— В четыре.

— Ты повторяешься.

Молчание. Он смотрел на её затылок, коса растрепалась, выбились светлые пряди. Солнце из окна золотило их. Красивая. Слишком красивая для этого места. Для этого мира.

— Ты будешь стоять и смотреть? — она по-прежнему не оборачивалась. — Или тебя хотя бы в коридор выставят?

— Мне приказано не вмешиваться. Не уходить.

— Ах да. Ты же предмет интерьера. Живая мебель.

Она резко развернулась и пошла прямо на него. Остановилась в шаге. Запах чая, ромашки и чего-то ещё, горького, лекарственного. Капли, которые ей давали для сна. Не помогли.

— Ты знаешь, зачем он едет. Знаешь, что он будет делать.

— Знаю.

— И ты просто будешь стоять.

Герман смотрел на неё сверху вниз. Намордник нагревался от дыхания. Ошейник холодил кожу, пока молчал.

Я мог бы ответить: «Я убью его». Но у меня нет права. Нет права обещать. Нет права хотеть. Нет права вообще смотреть на неё. Я цербер. Я ошейник. Я намордник. Всё, что я могу, это помнить запах её волос и знать, что через пять часов чужой мужчина будет вдыхать его вместо меня.

— У меня нет выбора, Эля.

— Удобно. Очень удобно быть рабом. Можно ни за что не отвечать.

Она отошла к кровати и села. Руки сложила на коленях. Белое платье, то самое, в котором он впервые увидел её. Он помнил тот день: её втолкнули в подвал, она смотрела на него с ужасом и отвращением. «Это животное будет жить со мной?» Теперь она не спрашивала. Она знала ответ.

— В три я начну одеваться, — сказала она. — Придёшь помочь.

— Это не входит в мои обязанности.

— Теперь входит. Я приказываю.

Она впервые за утро посмотрела ему прямо в глаза. И Герман увидел: не только ярость. Не только страх. Что-то ещё. Что-то, чему он не знал названия. Или не хотел знать.