— Ваш запах. Лаванда. Очень аппетитно.

Эля стояла посреди комнаты. Руки вдоль тела. Лицо белое.

Романов повесил платье обратно и приблизился к ней.

— Вы напряжены, — он взял её за плечи. — Расслабьтесь. Мы должны узнать друг друга ближе. Гораздо ближе.

Его руки гладили её плечи. Спустились к локтям. Вернулись. Задержались на шее. Пальцы отодвинули край ворота, совсем чуть-чуть, открывая ключицу.

— Красивая кожа. Белая. Я люблю белую кожу.

Эля зажмурилась. Её взгляд метнулся к Герману. В глазах мольба. Отчаянная, беззвучная. «Сделай хоть что-нибудь. Зарычи. Ударь. Посмотри на него так, чтобы он испугался».

Я смотрю на неё. Она просит. Она просит меня, зверя, монстра, грязного цербера. Она просит меня о защите. А я стою. Я, который убивал голыми руками. Я, который выжил в ямах. Я, который не боится смерти. Я стою и смотрю, как чужой мужчина лапает её. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня вырубит, и я даже не увижу, что он сделает дальше.

Но я вижу сейчас. Я вижу его пальцы на её ключице. Я вижу, как она дрожит. Я вижу, как её глаза умоляют меня.

И я ничего не делаю.

Господи, пусть она меня простит.

Романов наклонился. Его губы коснулись её виска. Затем скулы. Медленно, пробуя на вкус.

— Лаванда. И ещё что-то... ромашка? Вы пахнете как аптека. Невинно. Я люблю невинных.

Он отступил. Эля выдохнула. Первая атака закончилась. Но Герман знал: это только начало.

_____

Ужин. Столовая. Свечи.

Романов говорил много. О своих поместьях, три в разных регионах. О политике Клана, «старики теряют хватку, молодые должны брать своё». О том, как обустроит их будущий дом, «большая спальня, окна на юг, дети любят солнце». Эля кивала. Иногда отвечала «да» или «конечно». Её тарелка осталась почти нетронутой.

— Вы не едите, — заметил Романов.

— Не голодна.

— Вам нужно есть больше. Я не люблю слишком худых женщин. В женщине должна быть полнота жизни, — он протянул руку и накрыл её ладонь. Пальцы скользнули под манжету, погладили запястье. — И полнота страсти.

Эля не ответила. Романов поднёс её руку к губам и поцеловал ладонь, мокро, долго. Его язык коснулся её кожи.

Герман сломал карандаш пополам. Звук был тихим, но Эля услышала. Она вздрогнула и посмотрела на него. Их глаза встретились. Он увидел: она поняла. Она видела его сжатые кулаки. Видела желваки, ходящие под намордником. Видела, что ему не всё равно.

И всё же он стоял.

Раньше я ломал только чужие кости. Теперь канцелярские принадлежности. Вот до чего она меня довела. Я, цербер, убийца, зверь, я ломаю карандаши, потому что не могу сломать ему пальцы. Какая жалкая замена. Какая ничтожная.