Но если я сломаю ему пальцы, меня убьют. Не сразу. Сначала вырубят разрядом. Потом отволокут в подвал. Потом будут пытать, долго, изобретательно. А потом убьют. И она останется одна. Совсем одна. С ним.

Я не могу сломать ему пальцы. Пока не могу. Пока она не в безопасности. Пока у меня нет плана.

Но когда-нибудь. Когда-нибудь я сломаю ему не только пальцы.

_____

После ужина музыка. Романов попросил Элю сыграть.

Она села за старое фортепиано. Пальцы нашли клавиши. Полилась простая мелодия, колыбельная, детская, грустная. Герман слышал её впервые в жизни. Она была красивой.

Романов сел рядом на банкетку. Слишком близко. Его бедро прижалось к бедру Эли. Его рука легла на спинку стула позади неё. Затем на её плечо. Затем на талию.

Эля сбилась. Но продолжила играть.

Рука Романова гладила талию. Скользнула ниже, по бедру. Пальцы сжали ткань платья. Смяли. Разжали. Погладили снова, медленно, изучающе.

— Продолжайте, — прошептал он ей на ухо. — Я слушаю.

Он наклонился и поцеловал её шею. Открыто, влажно. Его губы двигались вниз, от уха к плечу. Его рука с талии поднялась выше, к груди. Остановилась у края декольте.

Я чувствую запах его слюны на её коже. Кислый. Чужой. Он пачкает её. Мою Элю. Мою чистую девочку. Он оставляет на ней свой запах, свои прикосновения, свои права. А я стою и смотрю. Я должен запомнить. Запомнить каждое его движение. Каждое место, которого он коснулся. Потому что когда-нибудь я за каждое из них сломаю ему по кости.

Его рука у её груди. Пальцы на грани приличий. Ещё секунда, и он залезет под ткань.

Эля перестала играть. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и частым дыханием девушки.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не здесь.

— Где скажешь, — Романов убрал руку. Медленно, нехотя. — У нас будет много времени. Вся жизнь впереди.

Он встал и отошёл к камину. Эля осталась сидеть у фортепиано. Её пальцы всё ещё лежали на клавишах. Плечи дрожали.

Герман видел: она плачет. Беззвучно. Слёзы катились по щекам и падали на клавиши. Она не утирала их.

_____

Десять вечера. Романов засобирался.

— Благодарю за прекрасный вечер, — он уже стоял в прихожей, застёгивая пальто. — Я навещу вас через неделю. Надеюсь, вы будете более расположены. Более раскованны. В конце концов, нам предстоит делить постель.

Эля стояла у лестницы. Молча. Красное пятно на шее, там, где он целовал. И ещё одно на запястье. Засосы. Метки.

— Проводи гостя, — бросила она Герману.

Он пошёл за Романовым к выходу. У двери тот обернулся.

— Знаешь, пёс, — его голос был тихим, интимным. — А я думал, ты сорвёшься. Честно. Ждал. Хотел посмотреть, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище. Но ты молодец. Выдрессированный.