Время летело, превращая Тихоновский в настоящий центр региона. Мы начали помогать отстраивать два ближайших хутора. Казаки, которые родом с дальних хуторов, привозили туда свои семьи. Я видел, как на пустырях поднимаются новые срубы, как расширяются огороды. Мы постепенно сливались в одно большое, процветающее поселение. Острог перерастал свои стены, становясь сердцем нового, сильного края. Глядя с вышки на колышущееся море ковыля и огни строящихся домов, я знал: это только начало. Мы больше не выживали. Мы строили будущее на этой горькой, но ставшей родной земле. Полынь пахла волей, и эта воля теперь имела вполне конкретные очертания свежих бревенчатых стен, саманных кирпичей и звонкого серебра в казне. Работа продолжалась. Всё только начиналось.

* * *

Я стоял на краю нашего обновлённого плаца, вдыхая густой, пряный настой из свежих сосновых опилок, горячей смолы и поднятой сотнями ног пыли. Солнце нещадно жарило затылок, но мне это было даже в радость. После полумрака трюма и сырых анатолийских ночей я готов был впитывать этот зной каждой порой. Тихоновский трещал по швам в самом хорошем смысле этого слова. Восточный забор в прежних границах мы снесли для расширения территории острога.

— Ермак, бесова душа! — крикнул я, прикрывая глаза ладонью от слепящего блеска свежих срезов. — Бери левее, к оврагу! Там грунт крепче, вышки не поплывут по весне. И забор ставь с нахлестом, чтоб ни одна мышь татарская щель не нашла.

Плотник, облепленный стружкой так, что походил на взъерошенного лесного духа, только махнул в ответ топором. Работа кипела. Мы захватывали степь. Новая территория Тихоновского расширилась почти в полтора раза. Там, где раньше колыхался ковыль, теперь поднимались каркасы новых куреней. Я настоял на том, чтобы мой с Беллой дом стоял отдельно. Есаульская изба. Настоящее мужское логово с женским уютом — просторный, с крепкими дверями и широким крыльцом, где можно было сидеть по вечерам, чистя саблю и слушая, как дышит Поле.

Инфраструктура… Очень уместное слово из моей прошлой жизни… Вот её мы и развивали.

Мы также улучшили и лекарню. Прохор, наш главврач, теперь ходил гоголем: я организовал ему отдельную комфортную жилую пристройку, чтобы он мог полностью сосредоточиться на высоком качестве лечения (довольный человек — и работа спорится), и сделал просторные палаты. Коек стало втрое больше, и теперь это была не просто изба для «умирающих», а настоящий госпиталь с обильными запасами средств лечения того времени (и стабильное производство спирта в нужном количестве, конечно же, как всегда). Я ещё велел сшить для него и помощников кремовые льняные кафтаны и лёгкие чепцы — ткань и пошив я заказал у местных хуторских баб. Они же и осветляли через мягкое щелочное отбеливание. Вид у лекарей сразу стал опрятный, почти праздничный, и люди к Прохору потянулись охотнее, меньше было страха перед «бывшим коновалом», больше доверия к делу.