Склады тоже росли: пузатые амбары теперь могли вместить столько зерна и боевого припаса, что любая осада казалась просто затянувшимся отпуском. Кстати, и несколько дополнительных новых пушек я тоже прикупил — две добрые сокольи с запасом ядер и ещё две турецкие литые штуки, добытые по блату через Хасана, тоже с ядрами.

* * *

Ночь в остроге — это время, когда демоны прошлого выходят на охоту. Я лежал на широкой кровати, чувствуя под боком ровное тепло Беллы, но сон не приносил покоя. Тишина казалась обманчивой, в ней мне постоянно слышался призрачный лязг кандалов и надсадный скрип галерных вёсел. Стоило векам сомкнуться, как я снова оказывался то в галере, то в вонючем подвале с мистером Крысом, который разговаривал со мной на человеческом языке… Лицо Юсуфа, искажённое злобой, всплывало перед глазами, и я кожей чувствовал свист невидимой плети.

Я резко дернулся, вырываясь из кошмара. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а по спине стекал холодный, липкий пот. Рука сама собой, повинуясь звериному инстинкту, скользнула под подушку. Пальцы сжали холодную рукоять ножа. Дыхание было частым, рваным. Мне казалось, что мистер Крыс сейчас выскочит из угла, напоминая о днях, когда надежда имела ценность ниже гнилого сухаря.

— Тихо, тихо, Семён… — тихий, как шелест листвы, голос Беллы заставил меня вздрогнуть. — Ты дома. Слышишь? Ты в Тихоновском. Здесь только я. Никого нет. Отпусти нож, родной.

Её теплая ладонь мягко под подушкой накрыла мою руку, всё ещё сжимающую сталь. Она не пыталась вырвать оружие, просто грела мои пальцы своим спокойствием. Я медленно разжал хватку и привалился к её плечу, чувствуя, как внутри постепенно утихает этот неистовый набат.

ПТСР — в моей голове это слово светилось неоновой вывеской, но здесь, в семнадцатом веке, это называли просто «испорченной душой» или «лихом ратным пережитым». И, к сожалению, Прохор мне именно в этом никак не мог помочь.

— Опять галера? — прошептала она, прижимая мою голову к своей груди.

Я лишь молча кивнул, не в силах выдавить ни слова. Горло пересохло, а язык казался куском сухого пергамента. Белла не расспрашивала. Она просто гладила меня по лысой голове, шурша об щетину, и это было лучше любого психоаналитика. Она, конечно, знала о моих последствиях пережитого… что я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого скрипа половицы, хватаясь за оружие. Моя гипербдительность стала её постоянным спутником, но она принимала это без тени упрёка. Пока дрожь в моих плечах не прекращалась, она не отпускала меня, шепча на ухо какие-то ласковые глупости, вытесняя тени плена своим присутствием…