И чтобы минимизировать этот риск, оттянуть время, я решил оставить натюрморт «отошедшего мастера». На кругах останутся лежать наполовину вытянутые, влажные заготовки. Рядом будут стоять деревянные плошки с водой для смачивания рук, а на полу будут валяться свежие обрезки породы. Этот примитивный трюк создаст иллюзию, что мы отошли до ветру или в очередной раз ушли к ручью. Он может купить нам лишний час или полтора. А в горах даже лишняя минута решает вопрос между жизнью и петлей.

Перед самым сном я молча подполз к Лукьяну и тщательно ощупал крепление проволоки на его кольцах. Оба замка держались крепко, стяжка не разболталась. Толмач лежал неподвижно.

Я откинулся назад, сел, прислонившись затылком к прохладному шероховатому камню опорного столба, и закрыл глаза. На внутренней стороне век моментально вспыхнули лица. Белла с ее пленяющими глазами и непокорным нравом. Бугай — мрачный и надежный, как гранитный утес. Суровый Остап с его вечной подозрительностью. Захар, ставший настоящей машиной для убийств. Они все ждали меня там, за многими сотнями верст холодных степей и диких гор.

Тишину разорвал сдавленный шепот с соседней циновки.

— А если не выйдет, есаул? — Лукьян задал вопрос, который мучил его все эти дни.

Я не стал открывать глаз.

— Тогда мы поступим как Джон Абруцци… — задумчиво промычал я.

— Чего? — удивлённо спросил мой сосед.

— Эмм… Тогда мы не вернемся ни на эти террасы, ни в кандалы, Лукьян, — ответил я ровным, лишенным эмоций голосом. — Потому что я скорее прыгну с обрыва в ущелье, чем дам этим скотам снова привязать себя к позорному столбу. Но до этого не дойдет. Слышишь меня? Не дойдет. Завтра мы уходим.

Толмач промолчал. Я не стал развивать тему, но через несколько минут услышал, как он с тихим шорохом повернулся на бок. Его дыхание постепенно выровнялось. Это не был спокойный, здоровый сон. Это был тот самый вымученный, хрупкий покой человека, который окончательно принял смертельное решение и отдал себя на суд злого рока.

Я позволил своему разуму погрузиться в темноту. Последняя, кристально ясная мысль мелькнула перед тем, как забытье проглотило сознание: «Завтра я либо свободен, либо мертв. Третьего варианта нет и никогда не было».

* * *

Рассвет пятницы начал просачиваться сквозь щели нашего дырявого навеса тусклым, сизым молоком. Окружающие горы еще полностью прятались за густой пеленой тумана, оседающего на всем влажным, промозглым налетом. Воздух казался почти осязаемым — холодным, колючим, пропитанным запахом сырой золы и мокрой глины. Я ощущал каждой микроскопической порой своей задубевшей кожи, как мелкая утренняя роса оседает на голых предплечьях. Медленно, контролируя каждый сустав, я оторвал спину от циновки. Ни единая сухая соломинка подо мной не посмела хрустнуть.